А Железнодорожник, державший столько времени в страхе всю область, оказался сереньким, неприметным и сравнительно молодым человеком. И ничего такого в его глазах Прима не обнаружил. Никаких отсветов адского пламени. Не мудрено, что его так долго не могли взять. И с места работы, и с места жительства сплошные положительные характеристики. Прима прочитал первые отчеты психиатрической экспертизы. Когда Железнодорожнику было четыре года, у него на глазах под колесами поезда погибла старшая сестра, заменившая мальчику мать. Страшная трагедия, кто ж спорит… Поэтому еще в школе он постарался «спасти» одну девочку, к которой испытывал влечение, от повторения подобной катастрофы, от поезда. От страшных металлических, ревущих в его голове вагонных колес. Выходит, при помощи шелковых удавок и опасной бритвы «спасал» он свои жертвы от безжалостных жерновов с грохотом проносившегося поезда-убийцы. Фрейдизм, сплошной фрейдизм. Прима захлопнул отчет: фрейдизм-мудизм… Теперь эта бодяга может затянуться. Если его признают психически невменяемым… Но Прима свою работу выполнил, хоть и сожалел, что не пристрелил Железнодорожника в момент задержания.
Но было кое-что еще, не позволяющее вот так вот все бросить и отправиться поправлять здоровье в Кисловодск. Неожиданно в простеньком деле по убийству молоденькой шлюшки Александры Афанасьевны Яковлевой, в деле, которое на девяносто девять и девять десятых процента все считали закрытым, выглянули те самые глаза с Алексашкиного рисунка.
Прима вошел в купе и устроил свой чемодан в нише над проемом двери. Постель была уже застеленной, симпатичное розовое (ох, прямо для молодоженов!) покрывало, чистые занавески с волнами и надписью «Тихий Дон», на столе в маленькой вазочке красного стекла букетик летних цветов. Прима запустил руку под покрывало, потрогал постель и удовлетворенно крякнул — не сырая. Хоть деньги свои отрабатывают, СВ все же.
Он выглянул в окно — сейчас стояли самые длинные дни, и, несмотря на приближающийся вечер, солнце еще ярко светило в мягкой синеве июньского неба. А поезд уже бежал по рельсам. Прима какое-то время послушал убаюкивающий стук вагонных колес: вот уже проехали небольшой городок Аксай, значит, дальше — Новочеркасск.
Дверь купе открылась.
— Чайку не желаете? — Молоденькая проводница держала в руках шесть стаканов горячего чая в металлических, с изогнутыми ручками, подстаканниках.
— А как же, доченька, — улыбнулся он, — без чая мы никуда.
— Пожалуйста. И сахарку.
— И сахарку, — кивнул Прима. — Вагон у вас — прелесть. Чистенький. И цветочки.
— Цветочки. — Она, польщенная, улыбнулась: — Все ж приятней ехать-то. Ведь правда?
— Точно.
— Вот ваш сахар. И лимон.
— А как в Москве погода? Не холодно?
— Ой, да что вы, жара. Хуже, чем у нас.
— Да, душновато.
— Включили кондиционер. Минут через двадцать станет прохладно. У нас-то вагон супер. А вот в плацкарте сейчас… Во, уже прохладней становится. Вы пока двери не открывайте, быстрее тут у вас климат наладится.
— Спасибо тебе, дочка.
— Потом пройду билеты соберу.
Она все еще держала в руках стаканы с чаем. Прима сквозь белую просвечивающую блузку увидел ее нижнее белье на загорелом теле, увидел цепочку с небольшим крестиком рыжего золота и такие же рыжие сережки в ушах, увидел, какие у нее были длинные ресницы, и почему-то подумал, что некоторые вещи могут складываться не так уж и плохо. Вот, например, чья-то молодая жена, а может, чья-то невестушка (они иногда специально обручальные кольца надевают), заботливая и внимательная. Повезло кому-то. Или еще повезет.
— А ты что ж, одна в вагоне, без сменщицы? — поинтересовался Прима.
— Так вышло в этот раз. Придется туда-сюда одной прокатиться.
Она рассмеялась чему-то своему и закрыла за собой дверь. Совсем еще девчонка.
Прима достал из-под стола пакет со снедью, собранный Валюшей, покопался в нем: были там и половинка жареной курицы, и вареные яйца, и помидоры с огурцами, хлеб, масло, сыр. Во нагрузила-то, а ехать всего ночь. Валюнчик ты мой, все уже, скоро махнем с тобой на кислые воды. Прима решил, что ужинать рановато, поэтому извлек из пакета свою металлическую фляжку. Коньяк. С его язвой пить-то можно было только водку, не коньяк, не вино, и не дай Бог пивка хлебнуть — но вроде не беспокоила его язва в последнее время, а побаловать себя рюмочкой коньячка с чаем Прима очень любил. Тайно, чтоб Валюша не видела.
Коньяк помогал ему сосредоточиться. У каждого имелись свои уловки: кто-то курил, кто-то не мог сосредоточиться на полный желудок, а вот Приме помогал коньяк.
Он поднялся, вынул из ниши чемодан, взял оттуда свою рабочую папку. Чемодан поставил на место. Отпил чаю, чтобы не расплескать.
