Передавая ей большую косметичку Gucci, Гринев выкладывал на стол ее содержимое. Тени для глаз, Margaret Astor, косметика Givenchy, помады, пудры, тональные кремы, маленькие часики «Радо» и небольшой замшевый чехольчик красивой выделки и с ручным рисунком, возможно, старинной работы, хотя сейчас тоже такое делают, не отличишь. Гринев бросил чехольчик на стол. Вика не обратила на него никакого внимания, переключившись на лак для ногтей Arancil. Гринев вскрыл чехольчик, в нем оказалась склянка с мутноватой жидкостью. Вика вся внутренне напряглась.
— А это что? А? — произнес Гринев.
Она бросила на него равнодушный взгляд.
— Кайф, что ли, какой-то? — Гринев вернул склянку в чехольчик. — Ф-ф-ф. — Он поморщился.
Вика вздохнула с легкой укоризной:
— Вот вам это надо? Это — женское. Хотите — понюхайте.
И она отвернулась и принялась надевать на руку часики на кожаном ремешке. Подняла руку и изящно выгнула ее. Осталась довольна.
Гринев положил замшевый чехольчик к остальному содержимому косметички, и тема оказалась исчерпанной. Он вышел, оставив Вику одну.
Только что таможенный терминал режима «кнут и пряник» пропустил главный контрабандный груз.
Все дальнейшее Вика делала совершенно непрофессионально и, честно говоря, не особо рассчитывая на успех. Приближались майские праздники, о ней почти забыли. Она восприняла это как маленькое чудо. Но ведь в мире много разных чудес.
Она не была профессиональной наркушей, соскакивающей с кайфа.
Она не была врачом-наркологом.
Она не зарабатывала деньги как профессиональный гример, скрывающий под слоем косметики землистую бледность и синяки под глазами.
Она не умела прежде особо ловчить и была актрисой не в большей мере, чем любая другая женщина.
Вика не знала, с каким набором качеств можно отправляться в столь опасное путешествие, в маленький личный ад наркотической ломки, не располагая ни одним союзником, более того, скрывая от всех, что находишься в аду.
Она только имела одну-единственную психологическую доминанту, заставляющую ее улыбаться, когда внутри горел адский огонь нарозинового голода; в ее реальности остался лишь один вектор, все остальное перестало существовать.
Когда-то она читала, что наркотическую ломку может смягчить ежедневное сокращение принимаемой дозы в два раза. Это была одна из форм выхода из наркотической зависимости. Правда, требовались ежедневные промывания, очистка крови, печени, витамины и минералы. Витамины и минералы ей давали, насчет остального — увы.
Подлинным чудом было то, что у нее получилось.
Вика никогда прежде не жаловала напитки в банках. А кока-коле предпочитала пиво или минеральную воду. Она была уверена, что пиво полнит вовсе не больше, чем сладкие водички, и как-то Леха научил ее пить пиво пополам с фруктовыми соками.
В то утро, когда Вика повторно отправилась в свой маленький ад, Алла слегла с приступом гипертонии и таблетки нарозина принес Гринев. Блюдечко и две продолговатые капсулы. Гринев ждал.
— Что, так и будете смотреть? — спросила Вика.
Он улыбнулся и развел руками.
Вика отправила обе таблетки в рот и отвернулась. Вскрыла банку кока-колы, придержала одну капсулу языком. Гринев вышел, затворив за собой дверь. Вика сплюнула одну из таблеток в банку, вторую проглотила. Нарозин растворялся довольно быстро, а потом Вика выливала остатки, сославшись на то, что напиток выдохся.
Ее пятидневный кошмар начался.
Каждое утро она протирала лицо солью, потом накладывала тональные кремы, потом… «потом» для нее не существовало. Нарозин разговаривал с ней, нарозин плясал в ее крови, высушивал ее внутренности, и они осыпались, как песчаные замки; он жрал ее мозг и выплевывал его, но она думала о детях. Она слышала
Подлинное чудо… В мире много чудес.
Вика сама вошла в маленький ад. По своей воле она вошла в эти земли, по своей воле вошла в кошмар, во владения божества из темной расщелины, и у нее оставалось лишь два выхода — либо справиться, либо позволить божеству убить себя.
Собственно говоря, выход оставался один. Смерть — не в счет, она сама назначает время своего прихода. Прошло пять дней. Вика не умерла. Она выиграла.
