Рафаэль полностью

Вызывает интерес личность друга, которому Рафаэль положил руку на плечо. Его выразительный взгляд с признательностью обращен к художнику. Высказывалось предположение, что это его ровесник Порденоне, оказавшийся в то время в Риме и подпавший под влияние живописи Рафаэля. Но Порденоне никак нельзя причислить к друзьям художника – по натуре он был завистлив и коварен, чего Рафаэль не терпел в людях. Предполагалось также, что это один из учеников Полидоро да Караваджо, значительно преуспевший в работе. Однако при всей любви к ученикам Рафаэль соблюдал некоторую дистанцию и, кроме преданного Бавьеры, никого из них не допускал в свой интимный мир. Возможно, на картине изображен близкий к кругу Биндо Альтовити тренер по фехтованию, правой рукой опирающийся на эфес шпаги. Но тогда возникает вопрос: зачем Рафаэлю понадобились уроки фехтования? Уж не собирался ли он вызвать на дуэль соперника – одного из богатых клиентов Форнарины? Эти вопросы остаются без ответа, как ни заманчива идея развить тему и поведать о некой романтической истории вскрывшейся измены и страстном желании свести счеты с соперником. Рафаэль никогда не поднял бы руку на человека – уж такова была его натура.

Приближались любимые всеми с детства рождественские праздники. Кроме Бавьеры и Перина дель Вага никто в мастерской не соблюдал пост – люди молодые и не столь уж крепкие в вере. Решено было установить presepio, то есть вертеп с яслями, где родился Иисус, искусно изготовленный кем-то из подмастерьев, в самом большом рабочем помещении дворца перед незаконченным «Преображением». Бавьера заранее заказал у пекарей традиционные рождественские panettoni – куличи (в Италии разговляются куличами именно на Рождество, а не на Пасху) и другие лакомства для праздничного стола. По традиции, заведенной Рафаэлем, в мастерской за рождественский стол усаживались все мастера и подмастерья со своими женами и подружками, как только в небе появится Вифлеемская звезда.

Рафаэлю вспомнилось, с какой любовью готовились в родительском доме к светлому празднику. Дед Санте собственноручно мастерил деревянные фигурки для вертепа, тетки Маргарита и Санта свои сюрпризы готовили на кухне, куда непосвященным вход был строго-настрого запрещен. По дому носились служанки на подхвате у приглашенного портного, занятого последней примеркой нового платья для матери. Отец обычно руководил во дворце праздничным оформлением.

В канун Рождества из Брюсселя прибыли долгожданные шпалеры для Сикстинской капеллы. На торжественную мессу собрались весь синклит и римская знать. Больше всех радовался Лев Х – наконец-то главная христианская капелла обрела подобающий ей торжественный вид.

Когда Рафаэль увидел в капелле шпалеры и взглянул на потолок, ему стало не по себе от такого сравнения. Насколько же проигрывало все это златотканое тряпье перед могучим спокойствием и благородством, которое излучали микеланджеловские пророки и сивиллы. Он дал себе зарок больше не приходить в капеллу, чтобы не испытывать разочарование. Ему до боли было досадно, что его картоны, в которые вложено столько чувства и старания, стали почти неузнаваемы, растворившись в обилии роскошного нитяного разноцветия с золотыми прожилками, от чего рябило в глазах. Ткачи додумались даже плащ Христа в сцене вручения ключей усыпать звездочками. Большую безвкусицу трудно даже вообразить.

Напряжение последних двух-трех лет стало сказываться на его здоровье. Особенно плохо он себя почувствовал на раскопках Золотого дома Нерона, после чего два дня провалялся в жару. Все это заставило его быть более требовательным и отказывать некоторым докучливым заказчикам. Напористая маркиза Изабелла д’Эсте не переставала донимать Рафаэля письмами, которые исправно сочинял ее секретарь поэт Марио Эквикола, не скупясь на восторженные эпитеты. Отчаявшись получить от художника небольшую картину на мифологический сюжет для studiolo, маркиза уговорила верного ее двору Кастильоне заставить своего несговорчивого друга выполнить обещанный заказ. Тому действительно удалось сподвигнуть Рафаэля взяться за написание картины хотя бы в его присутствии. Но как только он покидал друга, тот откладывал в сторону кисть и палитру. Ему что-то мешало, не лежала душа к заказу, да и к самой заказчице. Обещания вконец заморочили голову маркизе – бедняжка так и не дождалась своей картины.