Не меньшую напористость проявлял и ее брат феррарский герцог Альфонсо д’Эсте, действовавший через своего кузена кардинала Ипполита д’Эсте, посла при Ватикане, считая для себя зазорным лично обращаться к художнику, такому же простолюдину, как и его дворцовая челядь. Находясь вдалеке от Рима, герцог не мог знать, какое положение занимал Рафаэль в обществе на самом деле. В течение шести лет длилась переписка относительно заказанной Рафаэлю сцены вакханалии. Сохранилось шестьдесят семь архивных документов на эту тему, включая четырнадцать писем самого Альфонсо д’Эсте, в которых настоятельные просьбы чередовались с угрозами обращения в суд, что немало забавляло Рафаэля и его друзей. Последнее такое письмо датировано 21 марта 1520 года, но оно пришло к адресату с опозданием.
Рафаэля занимали другие дела, связанные с проектом генерального плана Рима. Он решил расширить мастерскую. Его уже не устраивал дворец Каприни, и 24 марта 1520 года (
Однажды, когда он был в Фарнезине по поводу очередного заказа, гонец привез предписание немедленно явиться во дворец к папе. Несмотря на непогоду – с гор дул промозглый ветер трамонтана, Рафаэль, не найдя поблизости ни одного извозчика, побежал по набережной Лунгара к Ватикану. Когда, запыхавшийся, он предстал перед папой, на нем лица не было. Перепуганный Лев Х распорядился немедленно уложить художника в постель.
По всей видимости, работая на раскопках, Рафаэль подцепил римскую лихорадку, анамнез которой до сих пор до конца не изучен. Его то бросало в жар, то знобило. Приставленные к нему врачи, как и в случае с его отцом Джованни Санти, пустили ему кровь, чтобы сбить температуру. Более недели шла борьба за его жизнь. В момент просветления сознания Рафаэль успел продиктовать нотариусу поправки к завещанию, беспокоясь лишь об одном – как бы не обойти кого-нибудь из дорогих и близких ему людей своей щедростью. Он по нескольку раз просил нотариуса перечитать ему то или иное место в завещании и тут же терял сознание. Как-то очнувшись среди ночи, он знаком попросил закрыть штору, так как от яркого света почувствовал резь в глазах. Но окно и без того было плотно зашторено.
– Свет, свет… – это были последние слова внутреннего озарения, произнесенные слабеющим голосом, прежде чем сердце перестало биться.
В дни Великого поста, накануне Пасхи, ночью 6 апреля 1520 года римляне неожиданно были разбужены раскатами грома и зловещими вспышками молний. Над Вечным городом разразилась сильная гроза. Толпы верующих, наблюдавших за традиционной процессией вокруг Колизея с орудиями страстей Христовых, были вынуждены искать укрытие под развалинами гигантского амфитеатра. Разбушевавшаяся стихия сметала, рушила все без разбору. Под ее напором содрогались дома, разбивались стекла, с крыш слетала черепица. Из-за шквалистого ветра и ливня Тибр вышел из берегов, затопив близлежащие улицы и площади, а в Апостольском дворце дала трещину наружная стена, чуть было не вызвав обвал верхних этажей. Перепуганный папа Лев Х был вынужден среди ночи спешно покинуть опочивальню и перебраться в безопасное место.
В ту ночь никто не смог сомкнуть глаз. Насытившись буйством, стихия угомонилась только под утро. Невыспавшиеся римляне с трудом приходили в себя. Когда они разгребали завалы и убирали поваленные ураганом деревья, вдруг разом во всех церквях зазвонили колокола. Их протяжный тревожный гул оповестил
На следующее утро толпы людей устремились к дому, где жил художник. Над изголовьем покойного возвышалось незавершенное «Преображение», ставшее его лебединой песней, обращенной теперь к людям, пришедшим с ним проститься: «Я люблю вас, христиане, и преклоняюсь перед вашей скорбью».
В день похорон по пути следования катафалка и траурной процессии улицы и площади были наводнены римлянами, которые вдруг принялись рукоплескать усопшему гению, выражая ему свою любовь и признательность. Возможно, многие из собравшихся никогда не видели его творений, но были наслышаны о нем как о сладкоголосом Орфее, обогатившем грешный мир дивным искусством.