Потом настоящий писатель ушел, а я побрел шататься по теплоходу. У меня было две задачи: не столкнуться с Пульхерией и не выпрыгнуть в Волгу. Околотворческие люди, если они впадают в такие вот настроения, часто совершают безумства. Например, уходят в запой или едут на войну. Уходить в запой я не хотел, потому что был там неоднократно. А на войну мне нельзя, потому что Христос не велел. Я к Христу странно отношусь, но он все равно для меня источник света, когда света уже нигде нет. Помню, я про него Наде рассказывал на Висиме, когда она там от СПИДа умирала. Когда я сейчас об этом говорю, это пафосно звучит и как-то даже неуместно, а когда ты смотришь, как девочка, которую ты с девяти лет знаешь, умирает безо всякой надежды, то разговоры о Христе не такими уж глупыми кажутся. Ну, нет надежды в эмпирическом мире, так пусть хотя бы не в эмпирическом она будет. Надя, главное, все знала. И что туберкулез в голову поднимается, и что кричать она будет, как сумасшедшая, и что морфий не поможет. А я сижу и тоже все это понимаю, но такой я при этом эгоист, что сильнее всего меня собственное бессилие выкручивает. А когда молишься, ты хоть что-то делаешь, когда сделать нельзя ничего.
Такие вот глупые мысли в моей башке крутились, пока я по теплоходу слонялся. Говорю же, гудрон жевал. А потом я стал думать про понимание. Вот возникло между мной и Пульхерией отчуждение. Ну, подойди, сломай лед, заговори первым, не гордись. А я и не горжусь, я просто навязываться не хочу. Или горжусь? Посмотрите, типа, какой я тут хожу весь одинокий. Самому противно. Или познакомиться уже, заговорить с кем-нибудь? А как заговорить с кем-нибудь, если хочешь заговорить с Пульхерией, но не можешь из-за благородства, а на самом деле неизвестно почему? Час я слонялся по теплоходу, пока не очнулся возле Пульхерии. Она пила виски с молодыми писателями и выглядела неестественно счастливой. Когда я подошел, все на меня посмотрели, а Пульхерия не посмотрела, потому что ее очень интересовали пейзажи. Я поспешил уйти. Я сразу почувствовал, как ей неприятно мое присутствие. Потом, правда, я еще почувствовал взгляд в спину, но оборачиваться не стал. Зачем причинять девушке неудобства? Спустился на нижнюю палубу. Сел за столик на одного. Взял эспрессо. Я не люблю эспрессо, потому что горько, но тут выпил четыре мензурки, чтобы… Чтобы что-то. Не знаю. Как водку. Такие люди, как я, рождаются, чтобы своим существованием пропагандировать аборты. Вот такая оригинальная мысль пришла мне в голову, представляете? Теплоход уже назад повернул, когда к барной стойке подошла Пульхерия. Я сидел очень спокойно, а внутри весь изметался, как блоха. Вокруг текла мутная Волга, и я тоже весь был какой-то мутный и неискренний. Подойти? Не подходить? Подойти попозже? Никогда не подходить? Окликнуть? Не окликать?
Не знаю почему, но идея подойти и молчать рядом вдруг показалась мне самой разумной. Сейчас, когда я это пишу, она мне такой не кажется. Мне сейчас кажется, что надо было прыгать в Волгу. Хоть какое-то действие, черт возьми! Можно, конечно, и не выплыть, но не выплыть в чем-то даже лучше. Дело не в писательстве. И не в Пульхерии. Ни в чем дело, такое бывает. Просто иногда надо не выплывать, и все. Короче, я подошел к Пульхерии и стал молчать рядом. Она меня заметила уголками глаз. Но уголки не в счет, потому что смотрела она перед собой. Барменша Пульхерию спрашивает: «Вам кофе?» – а она молчит. И я молчу, конечно. Пьянь писательская шляется. Порт маячит на горизонте. Стоим. Почти соприкасаясь плечами. Барменша снова: «Вам американо?» Почему, думаю, она молчит? Почему, думаю, молчу я? Невыносимо прямо. И так глупо, что даже голова отказывается это воспринимать. Тут пьяный парень подошел и шлепнул Пульхерию пониже спины. У меня внутри сверхновая зажглась. Писательство, форумы, внутренний мир, Пульхерия – тут я простофиля. Зато драться я умею. У всех свои таланты. У меня – этот. Я хорошо дерусь от своей великой трусости. Я так боюсь быть побитым, что начинаю бить противника за две секунды до его первого удара. То есть, когда он думает замахнуться, мой кулак вонзается ему в подбородок. А когда нападаешь – еще проще. Я обычно хватаю человека левой рукой за грудки, а правой бью в лицо раз восемь-десять. Надо бить в нос, быстро, чтобы ошеломить, а потом подсечь ноги. Упавшего человека я добиваю контрольным ударом в голову. Пинаю с оттяжкой, с подъема, под основание черепа. Очень мне страшно, что враг поднимется и что-нибудь со мной совершит.