Но Фредди так не говорит, он отставляет кофе на столик, ложится на бок — лицом к Роджеру, притягивает к себе подушку и удобно устраивает голову на мягкой спинке дивана, всем видом показывая, что настроился внимательно слушать.
— На самом деле я всю голову сломал, — признается он, его взгляд теплый и спокойный, и Роджер видит, что он больше не злится из-за этого свидания, и это немного подбадривает его.
— Это был эксперимент, — говорит Роджер, — я хотел понять, смогу ли я, и что буду чувствовать.
— Оригинальный эксперимент, — фыркает Фредди себе под нос и прикрывает глаза, так что теперь Роджер не может видеть их выражение и понимать, что тот чувствует. У Фредди всегда очень выразительный взгляд, часто просто до мурашек, и Роджер не знает, почему Фредди прячется от него сейчас. Волнение его достигает своего апогея, и он откладывает пиццу в сторону, ощущая, как холодеют пальцы на руках. Оказывается, признаться в любви лучшему другу гораздо сложнее, чем кому бы то ни было. Внутри все просто трясется.
— Я правда думал дать ему в морду, когда он подкатил, — признается он. — Но не дал.
Отлично, молодец, Роджер, очень содержательно! Роджер порывисто отворачивается, не в силах смотреть на Фредди — это отвлекает, а ему нужно собраться с силами, с мыслями и просто найти остатки своей храбрости.
— Интересно почему? — спрашивает Фредди тихо.
— Я… В общем, в последние дни у меня появились некоторые сомнения по поводу происходящего со мной, с нами, — Роджер сжимает пальцы на диванной подушке и заставляет себя перевести дыхание и посмотреть на Фредди хотя бы мельком.
Глаза у того по-прежнему — щелочки, и Роджер видит сквозь длинные черные ресницы блеск, а на губах легкую улыбку, но совершенно непонятно, догадывается ли Фредди, о чем он пытается сказать ему, и если да, то как к этому относится? Роджер снова отворачивается и заставляет себя говорить, практически ощущая, как немеет язык.
— Помнишь тот день, когда ко мне приезжала полиция? — спрашивает он, но не ждет особо ответа, это риторический вопрос, однако Фредди за его спиной согласно хмыкает. — Мой приступ ненависти на самом деле был приступом ревности. Я жутко приревновал тебя к Теккеру, — говорит Роджер, понимая, что пока что не сказал ничего нового, Фредди и так знает, что он постоянно ревнует его ко всем и каждому, и между ними это обычная практика.
Наверное, где-то глубоко маленькая трясущаяся часть души Роджера надеется, что Фредди сам догадается, сопоставит два и два, поэтому он так тянет. Но это маловероятно, потому что Фредди молчит, наверное, слушает, пытается понять, и Роджер осознает, что тянуть кота за хвост дальше нельзя, иначе он просто струсит и убежит в ванную, как истеричная школьница.
— Я ревновал, потому что на самом деле люблю тебя, — говорит он, ужасаясь, как ломается его голос. — Фредди, я люблю тебя, — добавляет он совсем сипло и замирает. У него такое ощущение, словно мир сейчас рухнет сверху, Роджер закрывает глаза, чтобы комната так не вертелась перед его лицом, и еще сильнее цепляется в диванные подушки. Он жутко хочет, чтобы Фредди сказал что-нибудь, развеял его страхи, заверил, что всё в порядке для начала, но тот молчит, и эта гробовая тишина хуже всего.
Он, конечно, понимает, что Фредди, скорее всего, в шоке и, наверное, он сейчас снова всё испортил своим признанием, но сказанного назад не воротишь, да и не стал бы Роджер возвращать время вспять, потому что вместе с неизмеримым количеством адреналина в своей крови он чувствует облегчение. Оно болезненное, но это оно. Фредди имеет право знать правду, а Роджер не должен скрывать от него такие вещи!
— В общем, это всё, что ты должен знать. Я ничего не требую и не претендую на что-то, — нервно добавляет он и оборачивается, потому что молчание Фредди невыносимо. — Просто подумал…
Слова застревают у него в горле, когда он видит, что глаза Фредди плотно закрыты и он, судя по всему, просто спит. В первую безумную секунду Роджер думает, что тот притворяется, настолько всё нелепо, но он столько раз видел Фредди спящим! Он действительно спит, его губы расслаблены, и складочка на лбу исчезла, руки безвольно лежат и уже не обнимают подушку, а дыхание глубокое и ровное.
Роджер ощущает невероятное облегчение и отчаяние одновременно, если такое вообще возможно, но в последнее время для него нет ничего невозможного, так он думает, ведь он познал все спектры и оттенки эмоций за очень короткое время и сейчас, похоже, достиг своего апогея.
Роджер срывается с места и на самом деле запирается в ванной, ощущая приближение истерики. Ему тяжело дышать, а руки трясутся как у последнего алкоголика, никто не знает, сколько он потратил сил на это признание, он даже сам не знает, но, видимо, они были последние, и сейчас он просто истощен.