Детей у Велвла было четверо. Три дочери в начале тридцатых друг за дружкой вышли замуж и разъехались. А младший сын, Арончик, остался с мамой и папой.
Был способный, добрый, ласковый, но неуравновешенный. Чуть-чуть беспокойный и немного раздражительный. «Такое бывает… – говорил доктор Смеркис. – Перерастет».
Сказать, что родители Арончика любили – ничего не сказать. Они на него молились. Мальчик любил кныши. Когда мама их пекла, никому не разрешалось открывать дверь или окно – чтоб тесто не потревожить. Отец при любом удобном случае с гордостью рассказывал о незаурядных способностях и школьных успехах сына. И каждый раз объявлял: если все будет, как он задумал, Арончик поедет учиться на доктора в Ленинград. Или в крайнем случае – в Киев, в торгово-экономический.
Но Арончик папиных надежд не оправдал. Повзрослев, сообщил родителям, что на доктора он учиться не намерен, крови боится. А «купи-продай» и прочий «шахер-махер» его тем более не интересуют. Он – комсомолец! И будет служить трудовому народу и любимой Коммунистической партии. Более того, намерен стать солдатом ее передового отряда!
– Что это значит? – забеспокоилась мама.
– Чекистом буду, – пояснил Арон, – у меня для этого есть способности! – Это какие же? – насторожился отец.
– «Холодная голова, горячее сердце и чистые руки», – процитировал Арон своего кумира Дзержинского.
В то время он уже окончил школу и стал кем-то вроде второго секретаря райкома комсомола. Он, конечно, хотел бы стать первым, но наверху не утвердили. Сказали, что «Бронштейну твердости не хватает, и вообще он какой-то нервический. Видно, интеллигент…».
Критику товарищей Арон воспринял конструктивно. Решил закалить характер. Стать твердым и решительным. Для этого он поедет в Харьков и выучится на офицера НКВД. Он уже все разузнал и даже письмо туда написал.
Услышав такое, родители растерялись. Они, конечно, понимали, что старые времена не вернутся и дети должны жить по-новому. Но кто сказал, что надо куда-то ехать?! Комсомол-шмомсомол и тут есть! Не говоря уже про этот энкаведе с его чистым сердцем и длинными руками…
– Такая даль… – сокрушалась мама. – Когда я тебя в следующий раз увижу?
– Скоро! – петушился Арон. – Закалю волю, научусь с врагами бороться и вернусь!
Мама прерывисто вздохнула. Папа покачал головой и спросил:
– А ты знаешь, что про это твое энкаведе ходят нехорошие слухи?
– Видно, там одни гоим… – предположила мама.
– А вот и нет! – обрадовался Арон. – У нас в райкоме даже анекдот такой рассказывали. Сидят за столом шесть комиссаров. Что у них под столом?
Родители растерянно переглянулись и вопросительно посмотрели на сына.
– Двенадцать колен Израилевых! – закончил Арон и громко расхохотался.
Папа криво усмехнулся. Мама шутки не поняла. Между тем Арон продолжал:
– Главный начальник, Леплевский, – аид! Вайсберг, Каминский, Перцов… Левка Рейхман, Йоська Блат… Короче, все наши!
Родители опять переглянулись. После чего мама пожала плечами и произнесла:
– Если там столько идн[35], то, может, он прав. Не такая уж это плохая организация. Не может же быть, чтоб все наши ошибались…
Мама оказалась не права. «Все наши» ошибались. Повсеместно, массово и фатально. При этом их можно было понять. После жестоких дореволюционных погромов для огромного количества евреев Российской империи оставалось только два выхода: эмигрировать или присоединиться к революции. Многие выбрали второе. Выросло целое поколение, которое без колебаний встало на сторону красных в Гражданской войне. И без размышлений выбрало ЧК местом дальнейшей службы. Обязанные всем, что у них появилось благодаря советской власти, новые выдвиженцы были беззаветно преданы новому режиму, уравнявшему их в правах. Неудивительно, что Арон, будучи идейным наследником этого поколения, с воодушевлением разделил его взгляды.
Несмотря на школьную медаль, родительские сомнения и запрет доктора Смеркиса, он все-таки уехал в Харьков и поступил на курсы при школе командиров РККА. Окончив их, получил звание младшего лейтенанта и стал работать в харьковском угрозыске. Допрашивал уголовников, участвовал в облавах, накрывал «малины». Даже пару раз стрелял, причем, несмотря на плохое зрение, удивительно метко. В общем, неустанно закалял характер.
После года работы в НКВД, летом 1937 года, его приняли в партию, повысили в звании и перевели в Винницу, сразу в областное управление. Более того, оказали высокое доверие – назначили начальником только что созданного отдела. Назывался отдел «По борьбе со шпионами и вредителями».
Тогда же, летом 1937 года, выяснилось, что и тех и других в Винницкой области немало. Точнее, пять тысяч. Именно такая цифра фигурировала в директиве из центрального аппарата. Ровно пять тысяч врагов народа и их пособников надлежало выявить, арестовать и предать революционному суду. При этом тысячу – самых злостных и непримиримых – предписывалось расстрелять, а четыре тысячи – осудить на длительные сроки. Вот такую ответственную работу и поручили лейтенанту Бронштейну.