Выбора тоже не было. Евреи собрали. Выгребли из домов все что смогли – от нескольких золотых менор до сотен обручальных колец. Этого не хватило. Тогда два тираспольских стоматолога трое суток снимали у всех записавшихся золотые коронки.
Через три недели из Винницы пришел ответ. Положительный.
В конце 1943 года история повторилась. Правда, собрать такое количестве золота, как годом раньше, комитет уже не смог. Комендант согласился на серебро, домашнюю утварь и посуду. Опять написал аргументированное прошение немецкому начальству. И опять гетто оставили в покое.
Евреи говорили, что пана Настеску им послал Бог. Местные старожилы утверждали, что все не так просто – Райгород защищают похороненные здесь цадики[40].
Спустя всего четыре месяца, в марте 1944-го, немцы опять спустили команду: гетто ликвидировать. Немедленно! Срок – неделя! Поскольку детальный план ликвидации прилагался, обсуждать уже было нечего. Румыны стали готовиться исполнять. Но не успели.
За два дня до указанного срока в Райгород вошли советские войска. Поскольку последний грузовик с румынскими солдатами покинул местечко за сутки до того, как вошли советские танки, боев не было. Все произошло тихо и, можно сказать, мирно.
За день до отступления Настеску позвал Гройсмана. Без предисловий предложил ему уходить вместе с румынами. Гройсман не на шутку встревожился. Стал думать, как бы поделикатнее отказаться. Между тем Настеску настаивал. Сказал, что Гройсман может поселиться в его родном Тыргу-Муреше. Они на паях организуют совместный гешефт. Например, сахарный завод или оптовую торговлю медикаментами или ювелирный цех… Что Гройсман захочет! И пусть домнуле еуреу[41] не сомневается! Настеску окажет содействие в переезде и обеспечит лояльность властей на месте, у него брат в министерстве служит.
Гройсман неопределенно пожал плечами и сообщил:
– Спасибо за доверие, но вынужден отказаться. Имею дела здесь.
– Какие могут быть дела с большевиками?! – воскликнул Настеску. – Вы талант! Вы гений коммерции! Берите семью, и поехали!
– У меня большая семья, – вздохнул Гройсман. И, помрачнев, добавил: – А была еще больше…
В глазах Настеску появился вопрос. Гройсман тяжело вздохнул и пояснил:
– Почти три года нет вестей от брата и от зятя. Ни писем, ни весточки, ни даже слухов… Боимся, что не увидим их больше. Так что надо семьям помогать…
Настеску помрачнел. Затем, мгновение поколебавшись, крепко обнял Гройсмана. Лейб от такой сентиментальности вначале растерялся, но потом ответил такими же объятиями. Постояв немного, они крепко пожали друг другу руки, попрощались, и Гройсман ушел.
Через полчаса после того, как последний румынский грузовик выкатился из Райгорода, Гройсман собрал всех работников артели и дал команду до утра ликвидировать все следы табачного производства. Демонтировав оборудование, быстро освободили помещения. Остатки табака и папиросную бумагу сожгли во дворе в металлических бочках. То же самое проделали с бухгалтерскими документами. Оборудование погрузили в телеги, отвезли на мост и сбросили в реку.
Утром, когда все было кончено, Гройсман провел второй инструктаж. Сообщил, что с приходом Советской армии наверняка начнется следствие. Будут выяснять, что происходило во время оккупации. Поэтому, кто бы и о чем ни спрашивал, следует держать язык за зубами, а лучше вообще забыть о том, что здесь происходило. Навсегда! Слово «табак» для них больше не существует! А если кто курит, то пусть бросает. Прямо сейчас!
Как в артели были организованы дела, выяснилось позже.
Все, что Гройсман обещал Настеску, исполнялось в полном объеме. Румынские офицеры бесперебойно получали папиросы, а солдаты – рассыпной табак. Отчетные документы составлялись аккуратно и передавались в жандармерию точно в срок. В бухгалтерских балансах дебет с кредитом сходился «в ноль» до последнего пфеннига. При этом артель зарабатывала немалые деньги. И тратились они на нужды гетто. Как такое вообще стало возможным? Секрет, оказывается, был таков.
Табак артельщики закупали на вес, а перед румынами отчитывались за объем. Образовавшиеся излишки оставались в распоряжении Комитета. Весь ферментированный табак шел на папиросы, причем двух сортов: обычные и дорогие. На белоснежные мундштуки последних художник Файнгерш с каллиграфической точностью наносил золотой краской оригинальную надпись: «Герцоговина Флор». На обычных папиросах названия не писали. Рассыпной табак упаковывали в бумажные пакетики. Табачные отходы ссыпали в газетные кульки.
Переодевшиеся в старье женщины, дети и старики, умело скрываясь от румынских жандармов и местных полицаев, разносили табачные изделия по соседним местечкам, торговали вдоль дорог, на близлежащих железнодорожных станциях.
Выручку сдавали Гройсману. Контроль и учет были строгими. Четверть собранных денег, как договаривались, Гройсман отдавал Настеску. Остальное – направлял на нужды гетто и распределял между ограниченным количеством доверенных людей. Какие-то деньги, вероятно, оставлял себе.