Странным образом в душе этой женщины тщеславие и расчет переплетались с сентиментальностью. Господские дети и положение няньки при них давали ей особое положение в замке, но она и любила этих детей, по-настоящему сроднившись с ними. Будь у нее собственные сыновья, она не любила бы их так, уверяла Беренис, и это не было ложью. Ведь ее дети не могли бы быть так красивы и умны, как эти мальчики!
Она обожала всех троих, но после смерти старших братьев перенесла это чувство на Амори.
А он гонит ее. С тех пор, как в замок переселилась ненавистная ей бастардка, все перевернулось с ног на голову, и милый маленький Амори, еще недавно семенивший маленькими ножками, держась за руку Беренис, гонит ее от себя! И ходить он теперь не может. Конечно, это все проклятое колдовство и порча, но мессир Жильбер уже ясно дал понять, что не желает об этом слышать.
Но вот мессир Эврар… Беренис была почти уверена, что брат покойной госпожи назначит встречу. Страх, который она испытала при виде этого опасного человека, вдруг сменился надеждой. Ведь ей, простой служанке, не изменить решение хозяина, а Эврар — дело иное. Она будет неустанно следить, будет глазами и ушами Эврара здесь, в замке… Ведь не захочет же он допустить, чтобы проклятая дочь ведьмы прибрала здесь все к рукам.
А уж Беренис ему поможет.
Ведь помогла же она госпоже, когда перехватила то письмо.
Перехватила, потому что хотела быть первой среди прислужниц баронессы. Возможно, та даже сделала бы ее компаньонкой, но на пути стояла камеристка Клара, щеголиха и очень бойкая девушка, которую госпожа выделяла среди прочих.
Клара всегда все и обо всех знала, но вот с письмом у нее получилась промашка.
Его перехватила и отдала госпоже именно Беренис.
С тех пор баронесса Гизелла и впрямь приблизила ее к себе. В молчании няньки она не сомневалась, ведь за пособничество в таком деле барон просто повесил бы Беренис.
Камеристка Клара через некоторое время вышла замуж за торговца и уехала. О ее дальнейшей судьбе никто не знал.
Бывшая нянька была уверена, что барон считает виновной в краже письма Клару, и только это спасло от его гнева саму Беренис.
Но что, если об ее участии в этом проклятом деле знает мессир Эврар?
Баронесса де Ренар сидела на скамье в замковом саду. Жаркие лучи Солнца даже в полуденный час не проникали сюда, ибо деревья сильно разрослись, и их специально не подрезали. Образовавшийся из переплетенных ветвей и листвы естественный навес давал хорошую защиту от зноя.
— Готово, мадам, — проговорила служанка, слегка отступая назад, чтобы полюбоваться своей работой.
Она только что уложила прекрасные волосы дамы Сибиллы в сложную высокую прическу, которая только недавно вошла в моду — две косы заплетены от висков и уложены петлями вдоль щек, а основная масса волос собрана сзади в высокий жгут и закреплена в виде восьмерки при помощи золотых шпилек. Не каждая женщина могла носить такую прическу, тут нужны очень густые и длинные волосы. Как раз такие, как у Сибиллы де Ренар.
— Что ты так вздыхаешь, Маго? — спросила баронесса. — Подай зеркало. Да, получилось очень хорошо, я довольна.
— Покрывало тоже подавать, мадам?
— Не надо. Сегодня мы не ждем гостей.
Она пренебрегала головным покрывалом, обязательным атрибутом замужней дамы, если в доме не было посторонних.
Ведь ее волосы были блестящими, глубокого и мягкого каштанового оттенка, напоминающего тот, что встречается зимой у соболя или куницы, и прятать их не хотелось.
Эту красоту не могли испортить даже две седые пряди, которые появились у Сибиллы еще в молодые годы.
Здесь, в замке Ренар, теперь мало кто вспоминал те далекие времена, когда баронесса добровольно прошла испытание Божьим судом, дабы очиститься от подозрений и доказать законность происхождения старшего сына.
Вскоре стало ясно, что в супружеской измене Сибилла не виновна. Хуже было другое — рука ее почти утратила подвижность, и местные лекари, даже самые лучшие, лишь тяжело вздыхали и советовали уповать на Бога.
Мессир де Ренар весь почернел от горя, но оставил мысли о самоубийстве и кинулся искать надежного целителя.
Таковой нашелся в лице старой испанки, неизвестно каким ветром занесенной во Францию.
Женщина долго, внимательно ощупывала обгоревшую ладонь Сибиллы. Ощупывала каждое сухожилие, просила сгибать и разгибать пальцы. Было очень больно, но приходилось терпеть. Потом каждый день руку стали растирать, держа ее при этом в специальном настое, а затем обрабатывали мазями, и через несколько месяцев боль почти ушла, а кисти вернулась подвижность.
Молодой мессир Раймон был в точности похож на мать, до сих пор остававшуюся очень красивой женщиной. А вот второй сын, юный Гийом, больше напоминал отца. Те же рыжевато-каштановые жесткие кудри и светлые глаза, широкий лоб и россыпь веснушек на носу.
После его рождения Сибилла больше ни разу не забеременела, о чем сразу предупредили повитухи и лекари.
