Фокс рассмеялся надо мной, накладывая на тарелку хорошо прожаренные яйца, намазанные маслом тосты и авокадо. Он схватил стакан апельсинового сока и несколько столовых приборов и направился прочь, чтобы отдать все Мейбл. Я посмотрел на стопку блинчиков, которые он пек, и соскользнул со своего табурета, схватив один сверху и прихватив кленовый сироп, стоящий рядом. Я выдавил его на блинчик, свернул его, но не успел я откусить от него и кусочка, как снова появился Фокс, выхватил его у меня из рук и бросил в собачью миску на полу.
— Сядь. Если ты собираешься есть мою еду, то ешь ее как следует, а не как гребаный дикарь, — скомандовал он, указывая мне на мое место.
— Но я и есть дикарь, — возразил я, но сдался, снова опустился на табурет и решил сыграть в его игру. Я не знал, почему меня это беспокоило, но, наблюдая, как мой брат поливает кленовым сиропом приготовленную им идеальную стопку, а затем украшает ее нарезанными фруктами и свежевзбитыми сливками, я должен был признать, что не жалуюсь.
Он поставил передо мной тарелку вместе с ножом и вилкой, и я взглянул на него, обнаружив, что он замешкался, словно чего-то ждал.
— Что? Тебе нужна благодарность? — Я спросил, и он покачал головой и вернулся к сковороде, чтобы приготовить еще. — Что такое? — Я нажал.
— Ничего, — пробормотал он, и я мысленно пожал плечами, взял вилку и, отделив ею кусочек от своей стопки, нанизал его на вилку вместе с бананом и ананасом, а затем запихнул в рот. Черт меня побери, он действительно умел готовить хорошую еду.
Я заметил, как он украдкой взглянул на меня, и понял, в чем дело, ухмыльнувшись, когда проглотил.
— О, тебе нужно мое одобрение, не так ли, маленький шеф? — Я поддразнил.
— Отвали. — Он снова отвернулся, а я продолжил поглощать еду.
Доев все до последнего кусочка, я со стуком бросил вилку на тарелку, и Фокс снова оглянулся, схватил тарелку и поставил ее в посудомоечную машину, но его глаза все еще периодически поглядывали в мою сторону, как будто он хотел, чтобы я что-то сказал.
— Ладно, — сдался я. — Это было почти прилично.
— И это все? — спросил он с таким видом, словно я пнул его по яйцам.
— Ага, — сказал я и двинулся к холодильнику, чтобы взять молоко, открутил крышку и уже собирался отпить, когда Фокси выхватил его и налил в стакан.
— Тебе нужно приучиться к порядку, — сказал он, плотно закручивая крышку на молоке и возвращая его в холодильник.
Я устало вздохнул. — Я привык делать все, как мне, черт возьми, нравится, брат.
— Да, когда ты жил как бродяга в сарае. Теперь ты дома. Все общее. Мисс Мейбл бы не захотела, чтобы в ее кофе добавляли молоко с твоей слюной, не так ли?
— Справедливое замечание, — вынужден был согласиться я. — Так ты продолжаешь заниматься этой кулинарной ерундой?
— Что ты имеешь в виду? — спросил он, выкладывая еще несколько блинов на сковородку для остальных.
— Когда мы были подростками, ты всегда готовил мне ужин и прочее дерьмо, когда Лютера не было рядом. Я думал, это просто по необходимости.
— Так и было, — сказал он, пожимая плечами, но я на это не купился. — Не-а, ты светишься, как миниатюрная рождественская елка в окне, когда кормишь нас. Особенно ее.
При упоминании Роуг его плечи напряглись, и я увидел, как его стены поднялись, но он не мог просто избегать разговоров об этом, когда ему это было удобно. Мне нужны были ответы, и я собирался их получить.
— И? — Я надавил на него, ткнув пальцем в почку, и он тяжело вздохнул, прежде чем снова посмотреть на меня.
— Разве это не очевидно? Мне нравится заботиться о вас. Всегда нравилось. И теперь, когда вы все вернулись сюда, и мы снова пытаемся кем-то стать, это единственный способ, которым я все еще могу быть ценным для группы.
Я увидел правду в его глазах и нахмурился, осознав, насколько сильно он в это верит. И мне это не очень-то понравилось.
— Твои блинчики хороши, но не настолько, брат, — усмехнулся я, но он лишь удрученно посмотрел на меня, словно я нассал на его блинчики и сказал, что они по консистенции напоминают волосатые яйца. — Я имею в виду, что твоя ценность не в твоих блинчиках, идиот.
Он нахмурился, глядя на меня, как будто пытался найти оскорбление в этих словах, и я действительно не мог винить его за это.
Черт возьми, мне придется быть с ним честным, не так ли? Быть гребаной зефиркой и выплеснуть все свою слащавую начинку. Черт побери, для этого было слишком рано.
