Мое сердце билось так быстро, что я с трудом переводила дыхание, а глаза жгли слезы, которые я не хотела выпускать, когда тяжесть всех мрачных мыслей, которые у меня когда-либо были о себе, обрушилась на меня одновременно, пока я не утонула во всей этой ненависти к себе, сомнениях и неоспоримом знании того, что я всего лишь девушка, от которой так легко избавиться.
И это было все, чем я теперь когда-либо буду.
Сильная рука Шона сжала мою, и он заставил меня зажечь спичку, хотя у меня все равно не было сил сопротивляться ему.
— Давай, Роуг, — прорычал он, впервые назвав меня по имени и заставив мои конечности скрючиться от страха, когда я посмотрела на зажженную спичку в своей руке и почувствовала запах бензина в окружающем нас воздухе. — Ты собираешься прыгать, или тебя нужно подтолкнуть?
Мой взгляд переместился со спички на окружающий нас пирс и отголоски всех воспоминаний, которые у меня были об этом месте, которые витали так близко, что я почти могла шагнуть прямо в них. Я посмотрела на колесо обозрения, где я провела так много ночей, наблюдая за заходом солнца с одним или всеми моими мальчиками, а позолоченные волны выкрикивали мое имя и заставляли меня чувствовать умиротворение. Это место было частью моей души. И не важно, кем я была или что на самом деле чувствовали или думали по этому поводу мои мальчики, ничто не могло украсть у меня эти воспоминания.
Я попыталась поднять руку, чтобы задуть спичку, но Шон отдернул ее, выбивая спичку из моих пальцев с рычанием: — Тогда подтолкну.
Вспышка пламени охватила нас как раз в тот момент, когда над головой прогремел гром, и я закричала от боли, когда пирс, который я так любила, обхватило пламя.
Шон громко рассмеялся, когда нас окружил огонь, его жар лизал мою кожу и заставлял меня прижаться к нему, несмотря на то, что я знала, что он был намного опаснее любой искры.
— Отличная работа, сладенькая! — Каркнул Шон, его рука так сильно шлепнула меня по заднице, что я поняла, что он оставил отпечаток, прежде чем он схватил меня за запястье и потащил к дыре, которую он оставил в пламени у перил слева от нас.
Мое сердце разрывалось на тысячу кусочков, пока мои онемевшие ноги спотыкались о дощатый настил, который занимал так много места в моем сердце, и боль пронзила меня изнутри, как раз перед тем, как из меня вырвался сдавленный крик горя и потери.
Шон только громче рассмеялся над моей болью, и следующее, что я осознала, — он толкнул меня с такой силой, что я упала с горящего пирса с криком, рвущимся из моего горла.
Я сильно ударилась о воду и погрузилась под нее, а мой крик превратился в поток пузырьков, пока я опускалась все ниже и ниже в темноту.
Я не прилагала никаких усилий, чтобы выплыть на поверхность, вместо этого свернувшись в клубок и желая, чтобы прилив унес меня к какому-нибудь далекому берегу, где ничего из этого никогда не происходило и я смогла бы притвориться кем-то другим. Кем-то лучше. Кем-то, кто имел значение.
Но, конечно, моя судьба была не так добра ко мне, и когда грубая рука Шона сомкнулась вокруг моей руки и начала тащить меня к поверхности, все внезапно стало так ясно для меня.
Я была гребаной дурой, думая, что смогу пойти к нему и положить конец этой войне, отрубив голову самому монстру. Я была идиоткой, убегая от единственных мужчин, которых когда-либо любила, в надежде спасти их от этого тирана. Потому что он никогда не остановится, а я никогда не смогу победить. И меня пронзил вполне реальный страх, что рано или поздно он действительно сломает меня и внутри меня не останется ничего, кроме девушки, которой, как он утверждал, я была.
Сломанной. Испорченной. Никому не нужной. Грязной.
Маверик спал рядом со мной в грузовике в бейсболке, надвинутой на глаза, пока я стоял в автомобильной очереди на кассу. Мы ничего не ели с самого утра, и, поскольку было уже больше двух часов ночи, мой желудок заурчал, требуя чего-нибудь существенного. Придурок, сидевший передо мной в своем шикарном черном «Cadillac Escalade», не торопился с заказом, и я начал терять терпение.
Я открыл окно и посигналил. — Шевелись!
— Отлично, теперь ты нервируешь деревенщин, — протянул низкий мужской голос изнутри машины, доносясь из открытых окон автомобиля, хотя я не мог видеть говорящего человека через затонированное заднее стекло.
— Нам четыре бургера — один вегетарианский, три шоколадных молочных коктейля и ванильный для моего брата, который боится испачкать свою рубашку от «Prada». — Татуированная рука свесилась из переднего окна, и глубокий голос заставил меня узнать сидящего в ней, и я внезапно понял, кто был в этой машине.
— Не забудь про картошку фри! — закричала девушка откуда-то из глубины машины.
— И четыре порции картошки для жены, — добавил татуированный парень, и я открыл дверь, вышел из грузовика и, оставив его работать на холостом ходу, подошел к ним и облокотился на открытое заднее окно, заглядывая внутрь.
Кулак полетел в меня так быстро, что я едва успел увернуться, но все же сделал это, смеясь над Сейнтом Мемфисом, который сердито посмотрел на меня.
