– Итак, Ирина Сергеевна, дуся вы моя дорогая, что значит ваш визит? Голубица белая, мироносица? Или грозная орлица, ястребица, коршуница? Жестокая птица войны, кровопролития и мести?
– А вы разве боитесь войны и мести, Владимир Петрович? – спокойно спросила я.
– Помилуйте, Ирина Сергеевна, дуся моя! Как всякий советский человек, я ненавижу войну! Я – часть миролюбивого человечества – всей душой против несправедливых, захватнических войн! Но как наследник боевых славных традиций наших героических отцов всегда помню о том, что если завтра война, если завтра в поход, то наш бронепоезд стоит на всякий случай на запасном пути…
– Вы мне показались больше наследником героических традиций ваших тестей, – скромно заметила я. – Отец жены, кажется, называется тесть?
– Фи, дуся моя любезная! Это по́шло. – Чагин осуждающе помотал своим красивым, чуть отекшим лицом. – Фи, повторяю! Пошлость на грани банальности. Банальность, переходящая в тривиальность. Тривиальность, смахивающая на трюизм. Я вижу, что вы хотите не мира, но мести. А месть, вообще мстительность – чувство неплодотворное и неперспективное…
– Разве?
– Уверяю вас, Ирина Сергеевна, дуся моя дорогая…
Ласковый нахал и въедливый шут. Я видела, что ему доставляет нескрываемую радость называть людей оскорбительным словом «дуся». И всеми своими грязными разговорами он хотел меня сильнее разозлить и вывести из себя – заставить разреветься, разорваться от унижения и злости.
– У мести, Ирина Сергеевна, кислый запах разочарования и горький вкус от пепла наших надежд. – Он доброжелательно смотрел мне в лицо, снисходительно покачивал многомудрой, толстой башкой.
– Приятно поговорить с интеллигентным, начитанным человеком, – ответила я душевно. – Вы производите глубокое впечатление эрудита, настоящего знатока сборника «Крылатые фразы»…
– О, Ирина Сергеевна, как вы меня глубоко умыли! Как унизили моей невысокой образованностью! Вы не боитесь вселить в меня на всю жизнь жуткий комплекс неполноценности? – Он весело от души захохотал.
– Нет, не боюсь, – смирно ответила я. – Ваше состояние определяется специальным термином – неконтролируемый комплекс сверхполноценности…
– Да-а? – озаботился он. – Надо бы запомнить… Хотя зачем мне это? Нет, пожалуй, ни к чему. У меня, Ирина Сергеевна, необычная память – забываю, как зовут неудачников, не помню бесполезное себе, не вспоминаю вчерашние заботы… И вообще человек я мягкий, дружелюбный, незлобливый, как большой красивый цветок… Трудно мне жить в мире озверелых людей, скандалистов, грубиянов и драчунов…
Он говорил упористо-мягко – «вощ-щ-е». Въедливый шут. Я перебила:
– И когда устаете от грубиянов, то идете на них с отколотой бутылкой?
– Случается, – охотно согласился он. – Но это, как говорится, не для протокола. Между нами. Антр ну, как говорят французы. В жизни всякое случается, и люди должны научиться прощать друг другу маленькие слабости…
– Например, плевок в лицо?
– Да, и плевок в лицо, – кивнул он. – Взгляните на мой фейс – я пострадал больше всех, но я не только не затаил в душе злобы против ближнего своего, прохожего матроса, вашего дружка, а проявил христианскую готовность всех и вся простить, раскрыть братские объятия примирения и разойтись как в море корабли! Но ослиное упрямство вашего дружка гонит его прямоходом в тюрьму…
Я посмотрела через окно на трибуну – Ларионова уже было не видно, его размыли надвигающиеся сумерки.
– А Шкурдюка? – осведомилась я коротко.
– Ну о ком вы говорите, Ирина Сергеевна, дуся моя? Шкурдюк – животное, потный антисанитарный скот, который в пьяном виде становится просто сумасшедшим. И у меня были способы наказать его очень сильно без всякой милиции и прокуратуры. Я ведь предлагал Ларионову потом: хочешь, плюнь Шкурдюку в рожу хоть десять раз! Хочешь, он перед тобой на колени встанет и до вокзала тебя так провожать будет! Но вашему, простите, придурочному другу это почему-то казалось еще обиднее! Вот и связались теперь железный болван и вязкий дурак…
– Если я вас поняла правильно, то вы хотите посадить Ларионова в тюрьму для того, чтобы спасти своего Шкурдюка?
– А что мне остается делать? – развел руками Чагин. – Конечно, Шкурдюк скотина, но это моя скотина. И парень он, вообще-то говоря, неплохой. Я его бросить не могу. Да и Ларионов сам хорош! Мне его жалеть не за что… Не хочет по-хорошему, пусть тюремной баланды покушает…
Я заметила, что благодушное наглое шутовство Чагина постепенно и незаметно истаяло. Было отчетливо видно, что он сердит и расстроен.
– А вы знаете, Владимир Петрович, мне не кажется, что вы за Шкурдюка стали бы так ломаться…
– То есть? Что вы хотите сказать, голубка моя?
– Мне кажется, что на Шкурдюка вам плевать. Вы сейчас за себя боретесь.
– Дуся моя, наивнячка сладкая, вы что-то путаете. Мне за себя бороться не надо! Вина Ларионова доказана всеми свидетелями и материалами дела.
– Ах, оказывается, вина Ларионова уже доказана?
