– Вы меня не поняли… Я, я, Алексей Ларионов, не ваша половинка… А вы, вы, Ирина Сергеевна, моя… Вы – моя душа, моя мечта, утренние сны, вы – моя надежда… Вы меня плохо знаете, и наверняка я вам неинтересен, но я знаю про вас все, я слышу ваши мысли, я чувствую стук вашего сердца, мне весело, когда вам смешно, и я рвусь на части от тоски, когда вам грустно… Я знал про вас все, когда увидел вас впервые… Я никогда больше не появлялся… у вас любимый муж и отличные ребята… Из-за вас я не стал разводиться с Аленой – какая мне разница, если вас нет в моей жизни… И, честное слово, я не знал и не мог знать, что вы расстались с Виктором… Но в мире существуют вещи выше нашего знания – я в это верю… Позвонил Аде перед отъездом: ничего не хочешь передать сестре?.. Непереносимо захотелось вас увидеть или хотя бы услышать… Ничего я не планировал, ни на что не рассчитывал – я знал, что мне надо вас увидеть… Но перст судьбы – эта проклятая драка – схватил меня за ухо и уволок от вас навсегда…
– Почему?
– Я и не мечтал вам когда-нибудь понравиться, но человек не волен над собой – в душе тлела крошечная искра, что какое-то место мне найдется в вашей жизни. А получилось вон что…
– А что получилось? Мы с вами из-за этой истории видимся теперь каждый день…
– Да! Но нет более тягостного зрелища, чем мужик, выползающий из нокаута. Он вызывает боль, жалость и пренебрежение… А я ведь никогда не бывал жалким…
Неожиданно для себя я погладила его по голове и обняла:
– Все-таки мужчины – существа с очень странной психологией…
– Наверное, – легко согласился он. – Поэтому я хочу с вами, Ирина Сергеевна, попрощаться…
– В каком смысле? – не поняла я.
– Отправляюсь на вокзал и уезжаю в Одессу…
– То есть как это? Ведь возбуждено дело! Они вам всю жизнь разломают! – Я взволновалась всерьез. Как ни была я далека от всех законоуложений, но отдавала себе отчет в том, что поступок Ларионова удостоверит его вину и он будет считаться скрывшимся из-под следствия.
– Черт с ними! – махнул он рукой. – Совсем не разломают! Там меня знают, не дадут на позор и распыл! Что бы мне ни говорили, есть еще понятия о чести, достоинстве! Не в блатных банях закон вершится!
– Послушайте меня, Алексей Петрович, нельзя этого делать! Вы своим отъездом самым лучшим образом подтвердите всю их ложь! Если бы они знали о вашем решении, они бы вам сами билет принесли! Ни в коем случае этого делать нельзя! Давайте я вам вечером позвоню, и все спокойно обсудим…
– Звонить некуда, – усмехнулся Ларионов. – Меня сегодня выписали из гостиницы…
– Почему?
– У меня Бурмистров паспорт отобрал. Сказал, что пока… А без паспорта в гостинице срок пребывания не продлевают… Я поэтому на поезде решил ехать, а так бы сегодня же на самолете улетел… На поездах, славу богу, паспортов не спрашивают…
– А где же ваши вещи?
– На вокзале, в камере хранения…
– Значит, сделаем так: вы едете на вокзал за вещами и приезжаете ко мне домой, ребята уже вернутся к этому времени. Я буду чуть попозже. И предупреждаю вас: если сбежите, я буду считать вас трусишкой, нокаутированным жуликами… И впредь руки не подам, слова не скажу, видеть не пожелаю…
У Поручикова был отдельный кабинет со стеклянной таблицей «Юридический отдел Архитектурно-планировочного управления», проходная комната, смежная с канцелярией. А сам Поручиков был в нетях, ходил где-то по этажам.
И я сидела в канцелярии на стульчике для просителей и терпеливо дожидалась его появления. Девочки-секретарши и бабушки-курьерши неспешно вершили свою ответственную письменно-разносную деятельность. В журналах – разных – регистрировалась входящая и исходящая почта, заклеивали по конвертам какие-то важные бумаги со штемпелями и печатями, на специальной машинке отбивали почтовые атрибуты и снова записывали в журналы. Но пока я сидела здесь, постепенно очаровываясь красотой и внушительностью письменного делопроизводства, попал мне на глаза журнал, приковавший к себе мое внимание полностью.
Толстая, немного засаленная по краям амбарная книга, посреди которой был приклеен прозаический ярлык «Книга учета прихода-ухода сотрудников секретариата и юридического отдела АПУ». Книга лежала на приставном столике рядом со мной, и я напряженно ждала момента – открыть и полистать бы! – не вызвав естественного удивления и негодования канцелярских служителей. И от этого время ожидания Поручикова мне не казалось тягостным, я мечтала, чтобы его подольше задержали многочисленные служебные и общественные дела.
Поручиков, повинуясь моей мольбе, не шел, но и канцелярские люди не редели. Кому-то наверняка были позарез нужны эти письма, коли четыре женщины, хоть и неспешно, но неостановимо раскручивали эту бесконечную бумажную карусель. И я было отчаялась, что какое-либо происшествие может отвлечь их внимание на одну-единственную нужную мне минуточку, но растворилась дверь, и какая-то женщина взволнованно сообщила:
– Девчонки! Девчонки, в буфете финскую колбасу по пять сорок дают!..
