А на кухне бушевал галдеж. В три голоса одновременно говорили Сережка, Маринка и Ларионов. Пока я снимала плащ, Сережка ожесточенно требовал, чтобы Ларионов объяснил ему, почему «Евгений Онегин» – роман, а «Мертвые души» – поэма. С удивлением слышала я густой голос Ларионова, произносящего слова: «…поэтика… художественное воплощение… стилевой замысел…» Интересно, почему же он в разговоре со мной не употребляет никогда этих слов? И когда я появилась на кухне, Маринка, как всегда, успела опередить всех радостным криком:
– Мамочка! Сейчас они говорят неинтересное, а перед этим дядя Алеша рассказывал, что видел настоящих пиратов!..
– Слава богу, – вздохнула я. – Я тоже видела недавно настоящих пиратов.
– Где? Живых? – восхитилась Маринка.
– Очень даже живых, – сказала я и поставила сумку.
Ларионов подал мне стул и оживленно доложил:
– Ирина Сергеевна, вас ждет суп, жаркое по-лангедокски, а на десерт – торт. Все теплое, завернуто в плащ, накрыто подушкой…
– Жаркое по-лангедокски? – поразилась я. – Замечательно! Я люблю вечерком покушать жаркое по-лангедокски. Есть у меня такая привычка. А что это такое? Из чего сделано, как едят?.. Под подушкой?
Мне было приятно, что меня ждали с таким гастрономическим изыском. Никто в жизни не накрывал для меня подушкой ужин.
– Да нет, мама, почему под подушкой! – возмутилась Маринка. – Это мы с дядей Алешей вместе делали. В чугунке тушили гуляш из кулинарии, потом положили туда помидоры и перец, натерли сыр.
– Спасибо вам, мои дорогие, хотя, честно говоря, я не могу есть. Я так устала, что выпила бы только чаю.
– Это мы мигом организуем, – отозвался готовно Ларионов и сразу же зажег под чайником конфорку.
– А вы сами-то ели? – спросила я.
– Ели, – сказал Сережка. – Очень вкусно. Нам Алексей рассказывал, что едят на спасательных шлюпках во время кораблекрушения.
Я засмеялась:
– Пиратов вы видели, значит вы и в кораблекрушении побывали?
– А как же, – как о чем-то очень естественном сказал Ларионов. – Конечно. Трое суток на шлюпке шли…
Я посмотрела в его простодушные глаза:
– Если бы я не знала точно, что вы не умеете врать, то многие ваши рассказы я бы расценила как мюнхаузенщину…
Ларионов прижал руку к сердцу:
– Честное слово! Об этом же в газетах писали. Статья называлась «В оке тайфуна». Да и хвастаться тут особенно нечем. Меня даже потом за это судить собирались. Правда, выяснилось, что я был стажер и не имел никакого отношения к прокладке курса…
– Ладно, нам бы сейчас выплыть из тайфуна, – махнула я рукой. – Вы будете пить чай со мной?
– А мы не можем, – заверещала Маринка. – Мы все уходим в кино. Алексей купил билеты на «Пиратов двадцатого века».
– Слава богу, – вздохнула я с облегчением. – Только вы без меня идите, а я тут пока приберусь и отдохну.
– А когда возвратимся, – сказал Ларионов, – то мы, с вашего разрешения, попьем с вами чай опять.
Сережка открыл дверцу холодильника и достал коробку с тортом:
– Можно взять по кусочку? А то Алексей не дал резать до твоего прихода!
– Ладно, режьте и собирайтесь быстрее, – сказала я. – А то опоздаете на своих пиратов…
Они с шумом выкатились в прихожую, и, уже натянув куртку, Маринка успела сообщить:
– Мамочка, Галина Лаврентьевна велела принести завтра в школу двадцать копеек на Общество Красного Креста и Полумесяца. А значок и удостоверение потом дадут… Не забудешь?
– Хорошо, – сказала я. – Идите. Я не забуду…
Не забуду. Может быть, вот эта покорная готовность делать все время бессмысленные взносы жизни начинается с двадцати копеек на содержание общества, о котором Маринка слыхом не слыхивала?
Их голоса еще шумели за дверью, потом зашипел и лязгнул на площадке лифт и увез их навстречу приключениям, прыжкам, побоищам с пиратами. Я сидела в сонном оцепенении на кухне, прислушивалась к стрекоту осмелевшего сверчка – «цик-цвик-цуик!», пила чай и думала о том, что давно-давно, когда мы были с Витечкой еще молоды и совсем бедны, на этой кухне собиралось множество людей. Каждый день. Ни у кого не было денег, не было положения, но в избытке наличествовали идеи, планы и надежды. Веселились, шутили и все время говорили – тысячи, тысячи часов. Ели винегрет, печеную картошку и пельмени, пили самое дешевое вино. Это называлось у нас кутить!
У Витечки тогда было много друзей, и все они были мои друзья. Они были прекрасные или казались мне такими прекрасными, потому что Витечка всегда провозглашал свой любимой заглавный тост: «Давайте выпьем за наш стол, где нет ни одной противной морды!»
