Он сказал это как бы шутя, но голос у него рвался от волнения. Я растерянно молчала, и он вдруг обнял меня, и я услышала, как бешено молотит в мою грудь его сердце…
– За что же мне такое счастье? – прохрипел он, задыхаясь…
В это утро у меня все получалось удивительно споро и ладно. И впервые за долгое время настроение было легкое, радостное и неожиданно вернулось ощущение уверенности, которое, казалось, навсегда оставило меня.
Я ощущала в себе молодую упругую силу и с легкой досадой думала о том, что жизнь в последнее время сумела убедить меня в моей старости, никчемушности, законченности моей женской судьбы.
Но это не так! Я в это не хочу верить! Я с этим не согласна! Мне всего тридцать три! Уже тридцать три. Но меня любит Ларионов! Меня любят дети, Старик, все мои товарищи! Нет, я не хочу быть одинокой злой старой бабкой! Я хочу синего неба, ветра, молодой травы, солнечной ласки. Я хочу любви, я хочу еще жить…
И на работе все получалось необременительно, легко и быстро. Все, кто был мне нужен, оказались на своих местах, у телефонов, со всеми успела договориться, все мне говорили в это утро «да»! Потом написала ответы на письма и понесла ответственному секретарю Галкину. Как всегда, заваленный кипами гранок и рукописей, он колдовал над макетом газеты. Искоса взглянув на меня из-под очков, помахал рукой и углубился в бумаги. Я положила на угол стола письма и уже было собралась уходить, но у дверей вспомнила и вернулась:
– Слушай, а ты не знаешь, кем работает в прокуратуре Кравченко?
Галкин – по должности или по складу ума – знал на память всех мало-мальски должностных людей. Он приподнял на меня взгляд, кивнул:
– Знаю. Прокурор области. А зачем он тебе?
– Да меня попросили узнать…
– Не отвлекай, дел полно. – Галкин отмахнулся и переложил из папки «загона» к себе поближе новую стопку исписанных листов.
– Ты меня можешь отпустить сегодня после обеда?
– А зачем? Что-нибудь случилось?
– Нет, у меня очень важное дело, не знаю, когда отобьюсь…
– Поезжай. Только не забудь, за тобой заметка об ансамбле на Компрессорном заводе.
Прокуратура обитала в двухэтажном старом доме на углу Пескаревки. В киоске, распространявшем на всю округу сладко-масляный аромат свежей выпечки, я купила несколько горячих коричневых пончиков, обсыпанных сахарной пудрой. Остановилась напротив прокуратуры и с наслаждением жевала мягкие поджаристые колесики пончиков, одновременно испытывая стыд и раскаяние из-за своей обжорской слабости.
У дверей прокуратуры притормозила «Волга». Из нее вышли двое, милицейский лейтенант и штатский, который что-то сказал в открытое окно сидящему за рулем сержанту милиции, и они отправились в здание.
Я взглянула на часы – половина первого, посмотрела на вход в прокуратуру и увидела, как распахнулась дверь. Появился тот лейтенант, за ним шел Ларионов. Под руку его держал человек в штатском.
Еще ничего не понимая, я вдруг – отрывом сердца – ощутила, что случилось ужасное. Столбняк обрушился на меня, я замерла с пончиком в руке, ноги отнялись, я не могла пошевелиться.
У милиционера и штатского были скучные, равнодушные лица людей, занятых обыденным, раз и навсегда надоевшим делом.
Ларионов, почему-то без шапки, неестественно синюшно-бледный, затравленно озираясь, крутил головой по сторонам, видимо, искал меня, пока не встретился со мной глазами. И тут столбняк, напавший на меня, прошел.
Я бросилась к нему через дорогу, а милиционер, шедший впереди, уже открыл дверцу «Волги» и показал рукой Ларионову, чтобы он садился на заднее сиденье. Ларионов резко отодвинул его и рванулся мне навстречу. В тот же момент лейтенант и штатский схватили его за руки и стали тянуть в машину, но Ларионов уперся ногой в порог «Волги», и лица его конвоиров вмиг перестали быть скучными, напряглись и покраснели от злости.
– Ира! – орал сипло Ларионов, упираясь изо всех сил. – Меня арестовал Бурмистров!.. Совсем!.. В тюрьму!.. Найди таксиста и Риту!..
Он хотел что-то еще сказать, но шофер перегнулся через сиденье и тоже поволок Ларионова в машину, зажимая ему рукой рот, и я слышала только тяжелое дыхание конвоиров и страшный горловой клекот Ларионова.
Я испуганно крикнула:
– Не дерись с ними! Алеша! Не дерись! Я все сделаю! Я всех найду!
А Ларионов неожиданно крутанул их, рывком бросился в машину и, отбиваясь ногами, быстро опустил стекло двери с моей стороны. Я была уже рядом с машиной. Сзади на него навалился штатский, шофер истошно крутил стартером мотор, а Ларионов успел сказать:
– Спасибо… Ира… за все… Люблю… Ира…
И машина рванула с места, с визгом набирая скорость, помчалась по улице.
И неожиданно для себя я вдруг горько заплакала. Не помню, когда я плакала. А тут схватило за сердце – не могла остановиться. Я плакала, как на похоронах. Мне жалко было Ларионова, себя, детей, я плакала о беспомощном Старике, об уходящей жизни, о нашем бессилии перед бессмысленной жестокостью бездушной машины.
Я стояла на улице, плакала, тушь разъедала глаза, ползла по лицу косметика, и ни один человек не остановился, никто не спросил: что с тобой?
