– Нет, не придет. Он уехал…
– Как? И не попрощался?
– Мариша, его срочно вызвали, он не мог.
Бросила трубку, потому что ком запер горло, я поняла: сейчас снова разревусь. Теперь – не время, теперь надо в Приреченск ехать.
На вокзале царила обычная толкучка, гремел над головой хрипучий радиоголос. На перроне пахло яблоками, горелой резиной и самоварным дымом.
В электричке было пустовато – середина дня, отлив между волнами нашествия пригородных пассажиров, я устроилась у окна, поезд плавно тронулся.
Еще было совсем светло, когда я вышла на станции в Паутове. Женщина в оранжевом путевом жилете объяснила мне мой дальнейший маршрут, и я успела на автобус, ехавший час по разбитой тряской бетонке. Сошла в совхозе «Октябрьский» и долго плутала в поисках общежития шоферов. Как выяснилось, они жили в артистических комнатах поселкового Дома культуры. Было семь часов вечера, совершенно темно, и я старалась не думать, как я буду отсюда выбираться. Поднялась на второй этаж и увидела, что несколько мужчин в фойе играли в домино.
Так огромно было мое желание найти Глухоманова, что, взглянув на этих незнакомых людей, я уверенно – толчком сердца, раздерганными нервами, яростной надеждой – выбрала седоватого спокойного мужика с сизо-стальными зубами, оглушительно трахнувшего костью по столу и торжественно объявившего:
– Рыба!
Подошла и потрогала за плечо:
– Вы Глухоманов?
Он оторвался от «козла», поднял на меня глаза:
– Да. А что?
– Я журналистка… Моя фамилия Полтева… Я вас разыскиваю целую неделю…
– Вот-те раз! – удивился он. – Сюда не поленились приехать?
– Нужда привела, – сказала я. – Я к вам по делу житейскому, а не газетному…
– Какие же это у меня житейские дела с молодой журналисткой? – засмеялся он. Его партнеры с интересом смотрели на нас.
Глухоманов сказал им:
– Ну, чего уши развесили? К вам, небось, журналистки не приезжают за тридевять земель… – Улыбаясь, встал и предложил мне: – Идемте, чайком побалуемся и все житейские дела наши обсудим…
Он варил чай в стакане электрическим кипятильником – обжигающий, черно-красный. На стол бросил большой пакет мучнистой пастилы.
– Каким-то чудом в сельпо попало, – кивнул он на пакет. – Угощайтесь… Так что случилось-то?
– Вы помните, недавно в вашей машине произошла драка? Вечером?
Взгляд его напрягся, он с силой вонзил стальные зубы в нежное бело-розовое тельце пастилы, пожевал и ответил неопределенно:
– Да, припоминаю кой-чего… А зачем вам?
– А затем, что у пассажира вашего из-за этой драки вся жизнь пошла под откос…
– Это у которого? Их там много было… – прищурился Глухоманов.
– Вы помните, Юрий Никифорович, кто сел к вам в машину первым?
– Конечно, – уверенно сказал Глухоманов. – Парень такой моложавый, в морской фуражке.
– А что происходило потом, вы помните?
– Да что ж тут не помнить? Слава богу, глаза и уши не отняло… Попросил он притормозить около бабки с цветами, вышел, тут эта компания попрыгала в машину… Ко мне вперед на сиденье уселся такой веселый мордоворот и командует: «Гони, дед, на праздник опаздываем». Я ему говорю: «Успокойся, машина занята». А он мне спокойно: «Да ничего, не возникай, мастер. Двойной счетчик оплачу…» Тут уж и моряк возвратился – аллё, говорит, простите, занята мной машина, я на минуту вышел. Они его посылают – давай, мол, гуляй дальше… Ну, начал он с ними выяснять отношения, все еще вежливо пока, наклонился в открытую дверь и втолковывает. А этот жлобец впереди, раз – и в лицо ему харкнул. Ну, тот ему, конечно, дал оборотку по всем правилам. А те двое, что сзади с бабой вместе сидели, они тоже выскочили, один из них ему по башке – бах бутылкой! По правде сказать, морячок этот оказался боевой парень. Он его через себя вертанул так, что витрина посыпалась… Шум, крики, визг. Ну, я думаю, мне конец. У меня и так смена кончается, я опаздываю, а сейчас в милицию загребут всех, начнется там – кто, да что, да почему, это до ночи зависну… А нас ведь за это рублем стегают… за опоздание, значит… Думаю, этот парень себя в обиду не даст, и уехал…
– Юрий Никифорович, от ваших показаний жизнь его зависит. В тюрьму его посадили, – сказала я.
– Вот это дают! – ахнул Глухоманов. – А что ж мне делать надо?
– Напишите все, что вы сказали, на бумаге.
Он покряхтел:
– Ох, не люблю я с ними связываться…
– Да что значит связываться? Вы же правду говорите. Я ведь не прошу ничего, кроме правды…
Глухоманов досадливо покрутил головой:
– Писать не люблю – смерть! Кабы ты могла за меня написать…
Я развела руками:
– К сожалению, я этого не могу сделать… Это ведь документ…
Еще долго искали бумагу, ручку, и он, усевшись за стол, прилежно и подробно писал свое заявление, в деталях описывал, как и что происходило, потом затейливо расписался, отдал мне лист, спросил:
– А как же вы в город-то поедете?
– Автобуса буду дожидаться, потом на электричке.
– О, автобус не скоро будет, – сказал он. – Ладно, заведу свой самосвал – доброшу до электрички…
Я ехала в кабине грузовика, пропахшей маслом, бензином, головой упиралась в теплое мощное плечо Глухоманова, дремала и слышала все время его бубнящий, словно пристыженный голос:
