Вот и наступило это кошмарное серое утро, которое якобы мудренее вечера. Мудренее оно было только тем, что у меня было в руках объяснение бабки Еловацкой, подробно и грамотно описавшей всю хронологию драки, адрес Риты Терёшкиной и твердое знание, что сегодня пошли вторые сутки содержания Ларионова в тюрьме.
Я сидела за редакционным столом, пытаясь изо всех сил сочинить заметку о самодеятельном ансамбле на Компрессорном заводе. Позвонила Зина, секретарша главного, и встрепанным, напуганным голосом вызвала к шефу.
Я шла по коридору, не испытывая даже чувства страха. Мне уже не суждено испытать большего испуга, да и вряд ли что-нибудь может случиться еще. Они ведь победили. Ларионов в тюрьме, и со мной можно больше не возиться, я и так уже выключена из игры.
Зашла в кабинет к главному, поздоровалась. Очень сухо он кивнул и, не приглашая садиться, возгласил:
– Товарищ Полтева, на вас поступила серьезная жалоба…
Ого, товарищ Полтева! Видимо, дела мои совсем плохи, если меня называют «товарищ Полтева».
– От кого? – спросила я ровным голосом. – Вам стали часто на меня жаловаться.
Главный сказал подчеркнуто вежливо:
– Я вам не дам к этому привыкнуть. Газета опубликовала месяц назад ваше интервью с директором комбината спортивных товаров Куцевым. Анализируя положение с производством детских кроссовок, вы извратили все факты…
– Ага, понимаю, – кивнула я. – Значит, им понадобился месяц, чтобы понять, что я все извратила?
– Потому что Куцев утверждает, что никакого интервью вам не давал и вас в глаза не видел…
Он протянул мне несколько листов бумаги, скрепленных желтой скрепкой, покрытых аккуратными рядами ровной машинописи и увенчанной в конце взрывом подписей от возмущенного коллектива…
«…В то время, когда вся страна и, в частности, вся наша отрасль… и все труженики промкомбината… стоя на вахте и изыскивая скрытые резервы… мобилизуют все силы… для того чтобы улучшить… усилить… увеличить… расширить… ассортимент и качество товаров народного потребления… с помощью сквозного наряда… корреспондент газеты И. Полтева отнеслась безответственно к порученному заданию… вместо того чтобы вскрыть действительно реальные проблемы, стоящие перед трудовым коллективом, грубо извратила факты… весь коллектив возмущен… Особенно негодование тружеников комбината вызывает то обстоятельство, что, ссылаясь в материале на разговор с директором комбината Куцевым, она не удосужилась даже встретиться с ним… Непонятно, как такие люди могут работать в органах советской печати…»
Я положила письмо на стол. Боль остро колотила сердце, сухо во рту. Вздохнула глубоко и сказала:
– Я сейчас принесу из сумки блокнот с записями разговора с Куцевым, который мне все рассказывал. Три часа подряд объяснял, почему нет в продаже кроссовок. А оценка его высказываний является моим правом журналиста…
– Эти высказывания он категорически отрицает. Он пишет о том, что вы с ним даже не встречались…
– Ну да, – согласилась я. – Настолько не встречалась, что он после разговора предложил мне встретиться в ресторане. Этот Куцев, похоже, может написать что угодно. Особенно если его попросят.
– Для меня ваши доводы неубедительны, – сообщил главный. – Вы нарушаете все этические нормативы поведения журналиста и пытаетесь злоупотребить своим профессиональным и общественным положением. Я не могу больше доверять вам и издаю приказ об отстранении вас от должности до тех пор, пока созданная мной комиссия не разберется в этой истории. Если товарищ Куцев пишет правду и вы это интервью высосали из пальца, а у меня нет оснований ему не верить, то вы будете уволены из редакции…
– Хорошо, – развела я руками. – А какие у вас есть основания не верить мне?
– У меня нет оснований вам верить, – отрезал редактор и показал на дверь. – Вы свободны…
Вот он, окончательный укорот. Оказывается, довольно просто накормить человека деликатесным паштетом из печени Прометея в собственном соку. Действительно, рукастые ребята – чагинцы. Затевать второе расследование и доказывать, что я встречалась с этим мордатым жуликом Куцевым, мне было явно не по силам. Ладно, дождемся комиссии.
А, плевать! Чем хуже, тем лучше! Не надо писать об ансамбле на Компрессорном заводе.
Я постучала в дверь с табличкой «Старший следователь Н. С. Бурмистров».
Мундир Бурмистрова висел на стуле, а сам он щеголял в голубой застиранной рубашке с помятым галстуком, в широких старомодных подтяжках. Ну никак, хоть убей, не был похож Бурмистров на грозного вершителя закона. Ему сильно не хватало черных сатиновых нарукавников, тогда бы он неразличимо слился с обликом счетного работника.
Бурмистров взглянул на меня, напрягся на миг – вспомнил! – и быстро сказал:
– Я вас не вызывал! И говорить с вами сейчас не могу. У меня допрос свидетеля…
Он показал для убедительности на сидящего перед ним широкого коренастого человека.
Свидетель приподнялся на стуле, поздоровался:
– Здравствуйте, гражданочка…
– Здравствуйте, – кивнула я ему и повернулась к Бурмистрову. – Я надеюсь, что к вам приходят не только вызванные повесткой…
