— Его телефон не отвечает…
— Раньше такое бывало?
— Нет! — твердо сказал Ангел с будущей фамилией Макартур. — Я звоню ему утром — в Москве середина дня… А вечером Левон звонит сам… Спрашивает, что слышно…
— Вот и я вас спрашиваю, — вмешался Майк. — Что слышно?
— Ничего… Никто не заходил в эти дни…
Обыск ничего не дал — пусто… Ангелок безропотно отдала ключи от сейфа «Хоггсон-бразерс, Чикаго». Замечательная бронированная коробка, старая, таких сейчас не делают — с двойными сувальдными замками, именным шифровым набором. Изнутри дверца сейфа была похожа на модель паровой машины в разрезе — какие-то поршни, шестерни, толстые пружины. Его кислородной горелкой разрезать труднее, чем титановую подлодку. Поглаживая корабельную броню, Конолли с усмешкой сказал:
— В таких сейфах обычно хранят очень ценные вещицы…
В сейфе тщательно хранились пакет с окаменевшими пончиками «данкин-донатс» и недопитая бутылка коньяка «Хеннесси»…
Попрощались, уже стояли у дверей, Ангелок сказала:
— С ним что-то случилось… Я это чувствую!
И горько заплакала…
В машине их терпеливо дожидался Драпкин, подавленный и напуганный.
— Вы нашли, что искали? — спросил он.
Полк отрицательно покачал головой.
Когда уже подъезжали к Полис плаза, 1, Майк сказал:
— Все-таки я дурак…
— Да? — осведомился вежливо Полк. — В чем выражается?
— Когда мы пришли туда, посмотрел я на эту крашеную кувалду и подумал — ну зачем, спрашивается, этому Бастаняну такое чудовище в арт-галерее? Место специфическое, там должна сидеть цыпочка топ-модельная, клиентов подманивать…
— И что?
— А Бастаняну нужна не ее красота, а верность… Дефицитный сейчас стал товар…
Джангиров и Коля Швец лениво катали по зеленому сукну шары в бильярдной ночного клуба «Евразия», принадлежащего Петру Михалычу. Шары были хорошие, старые, густой желтизны, будто их точили не из слоновой кости, а из бивней мамонта. Раскат по столу имели ровный, мягкий и друг в друга чокались негромко, но очень четко. Как реплики игроков, думающих сейчас меньше всего о результате партии.
— Мне звонил из Вены Монька. Картина у него, — сказал Джангиров. — Спрашивает, где Бастанян?
— Боюсь, шеф, об этом надо спрашивать твоего замечательного родственничка, — осторожно заметил Швец.
— Надо во что бы то ни стало найти Нарика… — велел Джангиров.
— И убить! — готовно предложил Швец. Джангиров, покачав головой, криво усмехнулся:
— Лев, сожрав ишака, громче реветь не станет…
Швец аккуратно пригладил светлые вьющиеся волоски вокруг розовой лысины, которую носил вызывающе лихо, как десантный краповый берет, сказал сочувственно:
— Я тебя понимаю, шеф… Скоро держава шлепнет Ахатку, а если я уберу Нарика, то прекратится твое существование в качестве дяди. Какой, к хренам, дядя при дохлых племянниках? Это как президент Горбачев при мертвом эсэсэре. А тебе всех регалий мало, ты еще хочешь быть заслуженным дядей Российской Федерации. За это, дорогой босс, надо платить. Родственные чувства в наше время редкость, большую цену держат…
— Заткнись…
— Могу. Уже заткнулся. Но если мы ему не организуем заплыв в соляной кислоте — знаешь, есть такая успокаивающая ванна с соляночкой, чтобы от Психа за неделю следа не осталось, — он нам большие неприятности соорудит…
— Много ты разговаривать стал, — вздохнул Джангиров. — И нахально…
— Прости великодушно, шеф, — поклонился смиренно Швец. — Повинную плешь меч не стрижет. Или не сечет. Но, любя тебя всей душой, не могу не отметить — племянничек у тебя невыносимо шустрый. Он как дворняга — если дерьма не сожрет, у него голова болит. Ему давно надо намордник надеть… Мы сами взрастили этого говноеда на свою голову.
— Коля, надо найти Бастаняна, ты это понимаешь? — сказал Джангиров. — Пока власти не трехнулись. Не дай Бог, если его станет вызволять РУОП… Где сейчас обитает Нарик?
— Понятия не имею, — пожал плечами Швец. — Если честно сказать, я и не очень старался узнать…
— Почему?
— По причине бесполезности, — развел руками Швец. — Ты меня прости, шеф, я тебя давно знаю и очень ценю за твою настоящую, а не надувную крутость. Но в вопросе с Нариком ты проявляешь какую-то непонятную мне либеральную мягкотелость. Ты ведь до сих пор рассчитываешь уговорить его, урезонить или напугать.
— Нарика не напугаешь, — хмыкнул Джангиров.
— Вот именно! — воздел палец Швец. — У него особый вид храбрости злых отвязных дураков, которые просто не понимают опасности. И договориться с ним невозможно, он любое предложение мира воспринимает как нашу слабость. Поэтому мне от тебя нужна четкая и ясная команда. Тогда, глядишь, за недельку я этот вопрос решу. Радикально и навсегда… Мне только надобна ясность…
И от двух бортов резким клопштоссом загнал в лузу партионный шар. Точку поставил.
Джангиров поместил кий на стойку, бросил на стол купюру с овальным портретом майора американской национальной милиции Джорджа Вашингтона, устало сел в кресло, закрыл глаза.
