А между тем прекрасные мальчики-мажоры Ахат и Нарик подрастали, радуя мир и родителей почти физиологической убежденностью в том, что вся эта прекрасная жизнь принадлежит им полностью. Учились, к сожалению, неважно. Да ладно! Рауф шутил, что неучи должны быть умнее ученых — мозги не замусорены лишним. Молодые пока, пусть перебесятся. Заматереют — остепенятся. А будущее их — обеспечено и гарантировано.
Десять лет назад — мальчишек Джангиров уже воткнул на первый курс юрфака университета — его вызвал из Москвы к себе срочно Рауф — разговор не телефонный.
— Ты мне был все эти годы старшим сыном, — сказал Нугзаров, как всегда спокойный, величественно-красивый, весь платиново-седой. Только очень бледный.
Джангиров наклонил голову и приложил руку к сердцу.
— Я назначаю тебя своим душеприказчиком, — тихо сказал Рауф и печально добавил: — Я умираю.
Джангиров испуганно дернулся, но Рауф остановил его:
— Рак поджелудочной железы… С метастазами… Мне осталось два-три месяца… Я хочу сделать распоряжения…
Джангиров ошеломленно молчал.
— У меня есть кое-какие сбережения. Динара, твоя сестра, будет обеспечена полностью. Речь идет о мальчиках. Они уже джигиты, но пока еще ветер в голове. Я хочу, чтобы они ни в чем не нуждались, но оставить им все деньги сейчас я не хочу — это может им повредить. Мне нужно, чтобы ты разместил деньги в сберкассе с исполнительной записью, что вклад можно будет получить только через десять лет — они уже станут зрелыми людьми и смогут тогда распоряжаться этими деньгами по своему усмотрению. А пока будут жить на проценты…
— О какой сумме идет речь? — спросил Джангиров.
— Сумма серьезная — один миллион двести тысяч рублей…
Джангиров онемел — для советского времени эта цифра звучала как дозировка пенициллина или межзвездная дистанция.
— Сколько? — недоверчиво переспросил Джангиров.
— Миллион двести, — повторил Рауф и горько усмехнулся. — Добрые поступки в этом мире вознаграждаются…
Помолчал и со вздохом заметил:
— Я верховный судья. А он — Единственный… — и показал рукой вверх, куда-то на потолок.
Джангиров лихорадочно считал в уме — три процента на срочный вклад в миллион двести составляют 36 тысяч в год, то есть племяши в течение следующих десяти лет будут получать от покойного папаши пенсию по полторы тысячи рублей в месяц каждый. До вхождения в права собственности на миллион с довеском!
Фантастика! Он сам, полковник КГБ, начальник отдела в центральном аппарате Комитета, получал со всеми доплатами, выслугами, компенсациями и звездочками 542 рубля в месяц.
— Об этих деньгах никто, кроме Динары, не должен знать. И в первую очередь — мальчики, — сказал Рауф. — Ты будешь ежемесячно выдавать им их проценты, а через десять лет, даст вам Аллах дожить в здоровье и благе, ты снимешь вклад и разделишь между ними… Пусть они живут по-другому, не так, как нам с тобой в молодости досталось…
Рауф умер через два месяца, был похоронен со всеми государственными почестями, и тут выяснилось, что управлять его наследством — совсем непростая, совершенно неслабая работа. Основная проблема была в том, что Джангиров не мог внести ни в одну сберкассу такую астрономическую сумму, не привлекая к себе внимания, в первую очередь — собственной конторы.
Но Джангиров сделал.
Он выполнил все, в чем поклялся Рауфу. Для начала он не сдал паспорт покойного и на его документы открыл счет в одной из московских сберкасс, куда пробил на должность заведующей свою старую агентессу. Джангиров объяснил ей, что это один из секретных счетов КГБ и о нем надлежит забыть на десять лет — со счета он должен будет снимать только проценты. И сам сделал исполнительную запись от имени Рауфа о том, что вклад может быть востребован наследниками только через десять лет.
И этой охранительной мерой от безумств подросших лихих братцев собственноручно уничтожил громадное состояние.
Видит Бог — он выполнил дословно клятву, данную благодетелю Рауфу, ни одной копейки не прилипло к его рукам. Но деньги эти таяли на глазах, как брошенная в большой огонь глыба льда. Перестройка, инфляция, павловский конфискационный грабеж, ГКЧП, распад страны, крах рубля, «черные вторники», черная жизнь.
А сделать что-либо Джангиров уже не мог, намертво заякорив миллионный вклад десятилетним мораторием. И агентесса его надежная, завсберкассой, которую он мог заставить переделать документы и выдать деньги, сука рваная, кинула его — потихоньку оформила документы и съехала в Израиль.
А племяши — мальчики удалые Ахат и Нарик — уже давно пустились во все тяжкие. Университет бросили, резонно рассудив, что юриспруденцию можно изучать и со встречной полосы права. Они показали себя людям как настоящие жизнелюбы — не оказалось греха и порока, который бы парни не изведали всласть. Карты, бега, «железка», рулетка, машины, мотоцикл «хонда», больше похожий на двухколесный «роллс-ройс», все кабаки столицы, пробуждающейся от тусклого советского забытья к сладко-пряной жизни, хороводы блядей, гарнированные нежными томными блондинчиками.
Тьфу!
