Райский уголок полностью

– Вот видишь, – встрял Джек, – ты помнишь этот стих наизусть.

– Сонет, – поправила мама.

– Немногие могут этим похвастаться, – сказала сестра.

А потом пришел мистер Холт, и пора было ужинать. Мы позволили маме все приготовить самостоятельно и, хотя видели, что она сама не своя, не решились вмешиваться.

Потом опять всплыла тема ответственности и доверия, на этот раз перед мистером Холтом, и он был несколько озадачен. Мы старались убедить маму, что она незаурядная личность, что у нее великолепное воображение и совесть, которая не дает ей спать по ночам. Что у нее есть чувство юмора. Она видит забавное там, где никто больше этого не видит, и когда остальные хмурятся, или досадуют, или пугаются до смерти, она хихикает и восторженно ахает.

Но мама как будто не слышала – список достоинств, которые мы перечисляли, ничего для нее не значил.

Она хотела измениться; хотела, чтобы мы стали нормальной счастливой семьей, а сама она – нормальной мамой, которая печет солодовый хлеб и вручную стирает джемперы. Мы сказали, что боимся, что она потеряет свою подлинную сущность и станет как суматошная миссис Гудчайлд, живущая через дорогу.

Миссис Гудчайлд была милой дамой и превосходной матерью, еще и работала, и великолепно готовила, и занавески шила, вот только имела привычку наушничать. Однажды она сказала моей маме (якобы потихоньку), что я очень бледная. Я сама слышала, а даже если бы не слышала, все равно узнала бы, потому что мама ответила: «Она всегда такая, она вообще бледная». Они с мамой слегка повздорили, когда миссис Гудчайлд сняла наше белье с веревки – потому что небо затянуло и как будто собирался дождь – и унесла к себе. Но моя мама, вместо того чтобы поблагодарить миссис Гудчайлд, сказала: «Я бы предпочла, чтобы впредь вы так не поступали». А потом соседка увидела, как мама пиcает в кухонную раковину, и сказала ей об этом, и эта история превратилась в самую популярную тему в нашей семье.

– Я хочу стать такой, как она, – заявила мама. – Очень хочу.

– Зачем? – хором спросили мы.

– Она сплетничает, и у нее убогая жизнь, – сказала я.

Мы напомнили маме, что она водит машину, как гонщик, может развернуться на пятачке и припарковаться в обувной коробке (наша мама, не миссис Гудчайлд, которая четырежды сдавала экзамен на права, но так и не сдала). Что она родила детей естественным путем и легко загорает, что она потрясающе плавает, идеальный водитель и никогда не простужается. У нее «зеленый палец», и она отлично управляется с растениями и животными. Она поет как соловей и может играть на пианино с листа гораздо лучше, чем Бобби Краш[35]. И еще она храбрая. Храбрая, каким бывает только очень одинокий человек.

Моя сестра выбилась из сил.

– Мам, – сказала она, – мы не любим солодовый хлеб.

– Но я… – начала мама.

– Нет, послушай, мам. Ты нервничаешь, потому что у тебя есть мистер Холт, а теперь еще и Дэнни, и какими бы счастливыми ни были отношения, быть половиной пары – это большая ответственность.

– Да, совершенно верно, – согласилась мама. – Это убивает меня.

– Нет, жизнь с мистером Холтом укрепляет тебя, но тебе нужно перестать вести себя так, словно ты одна, прекратить маяться дурью. Прекратить ему врать, – сказала сестра.

Мистер Холт кашлянул, напоминая, что он еще здесь, просто спрятался за газетой. А потом очень благоразумно решил внести предложение.

– Элизабет, – произнес он, опуская газету, чтобы видеть маму, – может, мы просто поженимся?

И она сказала, что просит прощения за то, что плачет, но стать супругой такой прямолинейной машины в образе человека – это полная херня, но да, она согласна выйти за него замуж.

И вправду – его желание на ней жениться изменило все.

– Я смогу наконец избавиться от фамилии Вогел, – сказала мама.

Сестра, Джек и я, должно быть, выглядели обиженными, потому что она сразу извинилась.