Но нет, Моухей, слава богу, не вымер! Из дома Биннсов выскочила девочка лет десяти-одиннадцати и уставилась на меня с открытым ртом. Она была некрасивой, похожей на мать (я сразу сообразил, что вижу дочь Линды, о которой она чересчур сильно переживает), и светлые волосы были жидкими. В золотистый водопад, как у О'Доннелов, им никогда не превратиться.
– Чего тебе, Торин? – негромко спросил Делберт. Она нахмурила бесцветные бровки и не ответила.
Сунула руки за пояс ситцевого платья, как ковбой в салуне запускает пальцы за ремень, готовясь выхватить сразу оба кольта, и закружилась, танцуя под слышную только ей музыку. Я остановился на полушаге. Смотрел на девчонку и хотел… нет,
Делберт сторожко оглядывался по сторонам, будто стоит кому-то еще выйти за порог – и он кинется удирать.
– Мне это мерещится? – вполголоса спросил я. Девчонка не расслышала, а мальчик ответил мгновенно:
– Нет, сэр. Это так и есть.
Так и есть?! То есть ничего необычного?
– Сделайте вид, что ничего не заметили, – шепотом выпалил Делберт. – И никому не говорите об этом. Пожалуйста!
Ага, вот сейчас поддержу вашу игру! Если это игра – залезайте на компьютерный экран, в реальной жизни вам делать нечего. А нам с Джейком нечего делать здесь, мальчишка был прав.
– Мы уезжаем, – решительно объявил я. – Иди скажи всем, что мы с мистером Риденсом немедленно уезжаем отсюда. Пусть миссис Гарделл зайдет забрать ключи.
– Мне обязательно с ней говорить?
Я привык, что у меня на шее висит Джейк. Даже горжусь иногда своей ношей. Но этот парнишка зря рассчитывает тоже уцепиться. Я вижу его второй день – и последний. Какое мне дело до грызни моухейских аборигенов? С чего вдруг я должен облегчать ему жизнь? Я не мать Тереза… Да в Моухее мать Тереза чокнулась бы в одну секунду!
– Делай что хочешь! – огрызнулся я.
Торин Биннс перестала кружиться и удивленно захлопала глазами. А прикрепленные к концам ее пояска кости перестали наконец подскакивать и стучать. Я до сих пор видел целиком только птичьи кости: куриные, индюшачьи, в общем, те, которые нормальные люди, не зараженные вирусом вегетарианства, с удовольствием обсасывают во время семейного обеда. А эти были гораздо больше. Но на коровьи или лошадиные не тянули.
Не знаю! Не знаю! Не знаю! И пусть внутренний голос заткнется! Не буду я думать, чьи это кости! Заберу Джейка и уеду. Все, привет оставшимся! С меня райского места по гроб жизни хватит!
Джейк сидел за кухонным столом и писал. Окурки вываливались из переполненной пепельницы, по светлой клеенке пролегли полоски карандашных шрамов, а исписанные листы громоздились кривой кипой на столе – и не меньше трех десятков разлетелось по полу. Джейк этого не заметил. Не знаю, в каком темпе писал
Кризи и как выглядело его рабочее место в разгар творческого процесса, но я представить не мог, чтобы человек за несколько часов исписал от руки больше ста листов. Причем большинство – с двух сторон.
Когда я вошел (обычным шагом; что изменилось бы, пронесись я через деревню, как перепуганный заяц?), Джейк на миг поднял голову, и его глаза меня испугали больше, чем гниль, пожирающая мух. Остекленевшие, они налились кровью и в самом буквальном смысле лезли из орбит. Джейк не видел меня и, скорее всего, вообще ничего не видел, разве что свой драгоценный Сермахлон. Я подскочил и затряс его, как тряпичную куклу.
– Очнись! Джейк, очнись сейчас же!
Его локоть задел листы на столе, и они стаей порхнули на пол. А посиневшие пальцы правой руки продолжали стискивать ручку в судороге, близкой к окостенению. И взгляд оставался пустым.
– Джейк! – заорал я. Голова моего лучшего друга запрокинулась, рот открылся. Он мешком висел у меня в руках. – Джейк, посмотри на меня! Это я, Уолт! Слышишь, Джейк?
Он вдруг с силой выдохнул, долгое горячее «хххххха» ударилось о мое лицо; изо рта у Джейка пахло плохим виски и горячей кислятиной, похожей на рвоту. Но он пришел в себя. Зашевелился, заморгал и, покачиваясь, встал на собственные ноги.
– Что… со мной?
– Ты принес сюда все, что писал раньше?
– Н-нет. Я… Я взял пачку чистой бумаги, – его глаза блуждали по россыпям исписанных листов. – Достал несколько и начал работать… А потом… Не помню.
– У тебя в голове что-то замкнулось, Джейк. Не представляю, с какой скоростью ты писал. Можешь положить ручку?
Ему это удалось, хотя он и морщился, разжимая пальцы. А вот то, что он сумел криво, но улыбнуться, меня поразило.
– Это… – Джейк в последний раз обвел взглядом результаты своей сегодняшней работы и тяжело перевел дыхание. – Это же прекрасно, Уолт.
Ну, терпеть от Джейка дифирамбы моухейской атмосфере после того, как он чуть не отдал концы у меня на руках, – это перегиб! А он добавил:
– Мне здесь до чертиков хорошо пишется, – и я взорвался:
