— Алё, Лёха, здрав будь. Можешь мне организовать выезд ко мне в больничку Загса? И наших зэков прихвати всех. Аллу, Тюрина, Кобзева с Литвином, их уже выписали, ну, ты в курсе, Лизу Комарову. Зачем? Женить будем. Они, видите ли, чихнуть без моей воли не могут. И не говори. Давай, жду.
— Владыки, срочное и непонятное сообщение. Русские, которые СССР, через посла Никарагуа передали. Тут коротко. Читаю. «Ваша последняя диверсия прошла успешно. Благодаря ей, мы будем иметь «Космического слона». Сочтёмся, Твари.» Мы сразу решили: это — вам. Передать! Нужно.
— Будем считать, что мы не заметили вашей вольности, Президент. Спишем это на волнение и ваш, гм-гм, ум. Госсекретарь, что это за абракадабра?
— Недавно мы потеряли в СССР диверсионную группу в полном составе. По нашим данным, акция полностью провалилась. Мы хотели выкрасть одного гениального учёного. По плану «Б» — убить. Ни то, ни другое — не удалось. А что Джокер понимает под «Космическим слоном» — никто не знает.
— Мы тоже не имеем ни малейшего представления. Идите, работайте.
На квартире у Тюриных было тесно и весело. Все живы, почти здоровы, в квартире сделан свежий ремонт, новые обои, занавески, Корибут с Рубаном в гостях. Чего ещё надо для счастья? Васю, Олега и Ивана официально зачислили в спецназ. До этого они считались стажёрами и числились курсантами. У Васи зажило раненое плечо, у Олега зажило сломанное ребро. Граната рванула в коридоре, он закрылся гипсовым простенком. Но куски гипса упали на него. Много синяков, ссадин и одно сломанное ребро. Считай — ничего. Корибут отошёл от болезненной слабости. Иван ещё не окончательно оправился от множественных осколочных ран, но уже ходил без палки. Алла охала, скрипела, но пока не рожала. Хотя врачи прогнозировали на эту неделю. Маша суетилась возле Васи. Пыталась поить, кормить, охала, ловила малейшее желание мужа. Да-да, мужа. Их тоже расписали официально в больнице. По обоюдному согласию. Тюрины совершенно естественно называли её дочкой. Маша во время нападения ухаживала за беременными, запихала под свою кровать, окружила тряпками, книгами, другими вещами. В случае если бы граната докатилась дальше по коридору — это дало бы толк, как ни странно. Можно сказать — своим телом закрывала. Вася держал оборону в той же комнате, где были женщины. Олег специально так распределил. Если бы пришли за одним Тюриным, что, скорее всего, то найдя, про остальных могли забыть, не трогать. Вот он баб, в том числе и Лизу с шестимесячным животом, разместил отдельно. Предполагал, что окна тоже нужно будет держать.
По итогам, после экспертизы, выяснили, что из той тройки, что штурмовала квартиру, одного завалил КГБ-шный охранник, один из тех двоих, что жили на этаж ниже. Их обоих уже нет. Тоже гранатой, кстати. А куда ты денешься от гранаты на лестничной клетке? Это мы пытались отсидеться, а у них — другая работа. Менты никого не завалили. Только сами легли. А наши приехали и порвали троих возле тачки и последнего, что нас «прессовал». Ещё двух — Терминатор.
— Народ, сделайте тишину, слово молвить буду. За доблесть, проявленную при отражении нападения на особо ценного для страны учёного, за пролитую кровь, снимаю с вас, бойцы, все штрафные очки. Отныне, вы на воле не условно.
— А нас?
— Ба, Алла?! За компанию проскользнуть хочешь?
— А я милицию вызвала.
— А Олег тебе говорил это делать? Он, как раз, ситуацию оценил глазами профессионала. Это повезло ещё, что у диверсов не было крупняка. А то могли бы просто решето из квартиры сделать и всех положить сквозь стены. Что так смотрите жалобно? Ладно, будем считать, что жизнь Тюрина стоит тысячи милиционеров, а эти погибшие секунд на двадцать задержали вторую тройку. Таким образом, Алла всё же принесла пользу своей инициативой. Чёрт с вами. С Аллы снимаю половину. Вторую половину очков сниму после того, как увижу её отношение к ребёнку гения. Тюрин, не красней. Так и есть.
Алла и Лиза сидели, а Маша и Тоня шустрили по кухне. Наливали чай, резали хлеб, делали бутерброды, подливали варенье в блюдца. Тоня не могла до конца разобраться в себе: она испытывала странные чувства к Корибуту. Сильно похожие на любовь. Почти такие же сильные, как к своему Ване. Разве что, более платонические и возвышенные. Она не мечтала залезть к нему в штаны, но боготворила каждое его действие, каждый жест. Как, впрочем, и Ванины. В первое время в больнице она списывала эти процессы на болезненное состояние, потом — на человеческую благодарность за спасение мужа. Но чем дальше — тем труднее было врать самой себе. Сладкое чувство и совесть пытались порвать душу напополам.
Корибут пошёл на балкон с Олегом. Они говорили о прошлом. Для Корибута — очень далёким.
— Саня, а помнишь, тебя во втором «прессовала» классуха за обписаную тетрадь? Это мы с Архиповым ту тетрадь обписали, а на тебя стрелки перевели.
