Честно говоря, папина уверенность меня удивила. Мы были поглощены прививками и определением групп крови, так что в школу я почти не ходил. Когда меня не кололи и не брали кровь, мне было худо от всяких штук вроде тех, которые со мной проделывали в прошлый раз. В конце концов, на нас вытатуировали все медицинские показатели: идентификационный номер, резус-фактор, группу крови, время свертываемости, перенесенные болезни, естественные иммунитеты и сделанные прививки. Девушкам и женщинам эти данные наносили невидимыми чернилами, которые проявлялись только при инфракрасном освещении, или же записывали на подошвах ног.
Меня тоже спросили, не хочу ли я нанести свои данные на подошвы? Я ответил — нет, не хочу калечиться: мне еще слишком многое надо успеть. Мы пришли к компромиссу: пусть записывают мои данные на том месте, на котором я сижу, и после этого два дня ел стоя. С точки зрения сохранения тайны это место действительно подходящее. Вот только чтобы посмотреть записи, всякий раз приходилось пользоваться зеркалом.
Оставалось совсем мало времени: срок явки в Мохавский космопорт[83] нам назначили на двадцать шестое июня, ровно через две недели. Пора было упаковывать то, что мы возьмем с собой. А разрешено было брать ровно пятьдесят семь и шесть десятых фунта на человека, причем эту цифру не объявили, пока не взвесили нас самих. В брошюре говорилось: «Завершите свои земные дела так, как если бы вы готовились к смерти». Легко сказать! Но когда вы умираете, вы не можете ничего взять с собой, а мы могли захватить пятьдесят семь с лишним фунтов веса.
Вопрос был в том — что включить в эти пятьдесят семь фунтов?
Я отдал в биологический кабинет школы своих шелковичных червей, змей тоже. Дак захотел взять мой аквариум, но я ему не дал: он дважды заводил рыбок, и оба раза они все у него передохли. Я разделил рыбок между двумя ребятами из нашего отряда, у которых были аквариумы. Птиц отдал миссис Фишбейн с нашего этажа. Кошки или собаки у меня не было: Джордж говорит, что девяностый этаж для наших «братьев меньших» — так он их называет — не место. Мои сборы были в разгаре, когда вошел Джордж.
— Ну вот, — одобрительно сказал он, — в первый раз я могу войти к тебе в комнату без противогаза.
Его слова я пропустил мимо ушей: Джордж всегда так выражается.
— Я все-таки не знаю, что с этим делать, — пожаловался я, показывая на кучу, сваленную у меня на кровати.
— А с микрофильмами у тебя как? Все отснял?
— Да, все, кроме этой фотографии.
Это был кабинетный стереоснимок Анны весом в фунт, девять унций.
— Конечно, ее надо взять. А вообще-то, Билл, путешествовать
— В голову не приходит, что выбросить.
Наверно, выглядел я довольно хмуро, потому что папа сказал:
— Да хватит тебе так жалеть себя. Смотри, я даже ее оставляю, — он поднял трубку. — Думаешь, мне не тяжело?
— Почему? — удивился я. — Трубка немного весит.
— Потому что на Ганимеде не выращивают табак — и не импортируют его.
— A-а… Слушай, Джордж, я бы уложился, если бы не мой аккордеон. Но у меня рука не поворачивается его оставить…
— Гм-м… А ты не подумал, чтобы внести его в особый список как предмет культурного назначения?
— Что-о?
— Прочти внимательно, что написано в инструкции. Предметы культурного назначения по весу не входят в состав личного багажа. Они рассматриваются как приносящие пользу колонии.
Мне и в голову не приходило рассматривать аккордеон с такой точки зрения.
— Они на это не купятся, Джордж!
— А ты попробуй, не бойся. Попытка не пытка.
Через два дня я стоял перед культурной и научной комиссией, пытаясь доказать, какой я для них ценный кадр. Я сыграл «Индюка в соломе», «Опус 81» Неру, вступление к «Рассвету XXII века» Моргенштейна в переложении для аккордеона. А на «бис» я исполнил «Зеленые холмы Земли». Меня спросили, люблю ли я играть для публики, и вежливо сказали, что о решении совета меня известят. Примерно через неделю я получил письмо, предписывающее сдать мой аккордеон в отдел снабжения. Победа! Я оказался «имеющим культурную ценность»!
За четыре дня до отлета Джордж пришел домой пораньше — он ликвидировал свою контору — и спросил, не могу ли я приготовить на обед что-нибудь особенное: у нас будут гости. Я сказал, что по моим подсчетам, мы можем себе кое-что позволить. Выглядел он смущенным.
— Сынок…
— Да, Джордж?
— Ты помнишь тот пункт насчет семей?
— A-а, да.
— Так вот, ты был прав. Но я кое-что от тебя утаил и теперь собираюсь признаться. Я завтра женюсь.
У меня будто язык отсох. Я вытаращил на него глаза. В ушах у меня зашумело. Даже если бы папа меня ударил, я бы не был так удивлен, как сейчас. Наконец, мне удалось раскрыть рот:
— Но Джордж, ты не можешь этого сделать!
— Почему, сынок?
— А как же Анна?
— Анна умерла.
— Но… но…
Это все, что мне удалось сказать. Я удрал в свою комнату и заперся. А после лежал на кровати и пытался думать. Через некоторое время я услышал, как папа подергал дверь. Потом он постучал и позвал:
— Билл!
