И теперь я не могла думать ни о чем, кроме: «Вот так всегда и ходи!»
Серьезно, нужно издать закон, запрещающий Уэстону носить рубашки. Пусть всегда ходит полуголый. И мокрый, в блестящих капельках воды.
В этот миг я чувствовала себя школьницей, негаданно-нечаянно наткнувшейся в коридоре на предмет своего девичьего обожания.
Но не так уж это весело, когда ты давно уже не школьница, а обожаемый «краш» – твой босс.
Окажись передо мною кто-нибудь другой, я бы не переживала так из-за того, что утратила все свои мыслительные способности. Пожалуй, даже страстное желание трогать его дальше – трогать
Но передо мной стоял Уэстон Райдер.
– А мне нет, – неторопливо ответил он, возвращая меня из влажных клубов фантазии в реальность.
Он положил руку мне на талию – и дыхание пресеклось в горле. Надо это прекратить, срочно прекратить! Но я не могу думать, когда он меня трогает. Точнее, могу думать лишь об одном: «Еще, еще, пожалуйста, еще!»
Почти против собственной воли я провела ладонями по его груди вверх, к плечам. Уэстон чуть приоткрыл губы. Я по-прежнему боялась дышать.
– Сделай так еще раз, – прошептал он.
И я послушалась – знала, что не стоит, но просто не могла остановиться. Снова и снова гладила напряженные мышцы его груди и живота.
Наконец из моей груди вырвался дрожащий вздох. Что со мной происходит?
– Вот о чем ты думала? Когда не могла оторвать от меня глаз там, на кухне? Думала, каково было бы меня потрогать?
Я с трудом сглотнула и кивнула, не вполне понимая, ему решилась в этом признаться или самой себе.
– Я вижу тебя, Ада. Всегда вижу – даже когда ты на меня не смотришь.
Рядом с ним я перестаю быть собой. Не понимаю, как остановиться. Хуже того – не знаю,
Особенно сейчас.
– И сейчас я на тебя смотрю… – продолжал он.
Казалось, я вышла из тела и вижу себя со стороны. Весь мир вокруг дрожал и грозил распасться на атомы – надежной опорой остались лишь мои ладони у Уэста на груди. Я придвинулась ближе, ощутив сквозь толстовку влагу его мокрого тела.
– Почему сейчас? – спросил он.
«Да потому что ты стоишь передо мной в одном полотенце, словно какой-то гребаный ковбойский Аполлон!» – мысленно ответила я.
Никогда прежде я не испытывала такой тяги, такого желания. Не знала даже, что такое возможно – до того вечера в баре. И теперь часть меня жаждала вернуться в прежний мир, серенький и безопасный, где такие чувства оставались мне неведомы; но другая часть – и намного более сильная – остро ощущала, что наконец-то начала дышать.
Уэстон погладил меня по спине. Казалось, его ладонь оставляет за собою искристый след.
– Почему сейчас, Ада? – повторил он, уже с нажимом.
– Я… не знаю… – выдавила я наконец.
Он прижался лбом к моему лбу; я ощутила на лице его дыхание. Ладонь, лежавшая у меня на спине, скользнула под толстовку, притянула меня ближе. Тесно прижатая к нему, я ощущала его возбуждение.
У меня кружилась голова, подкашивались ноги, дыхание вылетало из груди почти со стонами, но я ждала продолжения.
Однако вместо продолжения он сказал просто:
– Когда разберешься, дай мне знать.
Повернулся и ушел к себе комнату, с решительным щелчком закрыв за собою дверь.
Сидя с родными за завтраком, я не мог думать ни о чем, кроме этого столкновения с Адой. Не помогало делу и то, что Эмми забросала меня вопросами: «А когда вы целовались, ты уже знал, что она и есть твой дизайнер? А после этого ты с ней целовался? Знаешь, лучше тебе ее не трогать, пока она на тебя работает. А она тебе нравится? А ты ей?»
Нравится ли мне Ада? Абсолютно, ни малейших сомнений. Чем дольше мы знакомы, тем больше. А я ей? Не знаю. Ее ко мне влечет, это точно – такой огонь в глазах не подделаешь, – но это ведь еще не значит, что я ей нравлюсь. По крайней мере, так же, как и она мне.
Не значит, что и она не может думать ни о чем другом. Что день и ночь мечтает обо мне. Что я занимаю все ее мысли, все чувства – так что это уже наконец становится смешно!
На последние два вопроса Эмми я не ответил. Хватит и того, что она устроила мне допрос с пристрастием под внимательным и чертовски наблюдательным взглядом Амоса Райдера! Впрочем, папа хотя бы молчал – остальные еще и комментировали. Точнее, в основном комментировала Эмми. Люк ухмылялся, а Густ хмурился, и единственный его комментарий свелся к: «Ты, главное, не продолбай свой проект!»
Разумеется, я не собирался ничего продалбывать – ни проект, ни то, что происходит у меня с Адой.
Мне нужно и то и другое.
Главное, чтобы это было нужно и ей.
Вот о чем я размышлял утром в среду, когда Ада вышла из своей комнаты в небольшую гостиную на втором этаже, где я сидел за рисованием.
