–Вы все равно не поймете, как это грустно и гнусно: чечетка на амвоне!– сказала Ф. Г.– Я не нахожу здесь даже повода для улыбки. Что же касается меня, то вы опоздали – карьеру шантанной этуали[63] я закончила много лет назад. К тому же при всем уважении к Вите Ардову учить наизусть его текст не собираюсь.
– Но вы позволите дать вашу запись на публике, – попросил я, – и записать смех и аплодисменты?
– А если ни смеха, ни аплодисментов не будет?
– Ну, как будет, так будет, – сказал я. – Искусственно мы ничего добавлять не станем.
Так и порешили. А вскоре Ф. Г. неожиданно сказала:
– А я, между прочим, уже записывалась на пластинки. Но не в вашей кирхе, конечно, которая мне уже приснилась в страшном сне. У вас на студии есть такая строгая женщина в двойных очках и с голосом фельдфебеля. Она изнасиловала меня по телефону. Я ей сдуру сказала, что люблю лесковскую «Воительницу» и мечтала бы записать ее. Я же не знала, что этот фельдфебель в юбке – ее звать Александра Григорьевна, вспомнила, – будет звонить мне и днем и ночью: «Сколько страниц текста? Уместим ли мы его на одной пластинке? Есть ли у вас хороший портрет?»
– Что вы имеете в виду, дорогая, когда говорите «хороший»? – спросила я.
– Ну, в строгом английском костюме с пиджаком и белой блузой – для конверта. Мы поместим его на лицевой стороне.
– Английского костюма у меня, к сожалению, нет, – сказала, я, – и не лучше ли на пластинке напечатать портрет Лескова?
– Лескова мы дадим на оборотке!
– То есть? – не поняла я.
– Ну, сзади, на обратной стороне конверта, – объяснила Александра Григорьевна. – Так у нас принято. Там будет напечатана аннотация и о вас, и о писателе.
Наглая врунья! Ничего этого в результате не было. Хорошо еще, что я не разорилась на английский костюм. Пластинка вышла в конверте с пейзажем – слава Богу, что не с фиолетовыми ромашками, которыми украшали тогда всех подряд! И конечно, без всякой аннотации – обошлись и без лесковской, и без моей биографии. Да я подарю вам ее, конечно! Нужно только сообразить, куда я сунула эти несколько штук – специально для подарков костюмерше, гримерше, доктору, нянечке, девочке из «скорой помощи», если они ко мне поспеют до того, как я отдам концы…
И заплатили мне такие гроши, что и сказать стыдно. А Ледичка Утесов, когда я ему рассказала о своем дебюте в граммофоне, ничуть не удивился.
– В последний раз, – сказал он, – мне отсчитали пятерку за двухминутную песню, по два с полтиной за минуту. «Министр культуры Фурцева утвердила новые ставки!» – объяснили мне.
– Передайте ей, – попросил я, – что Утесов согласен в будущем работать за тарелку чечевичной похлебки, которую он получал в двенадцать лет, выступая в балагане Бороданова! Неплохой гонорар для ребенка!..
Пластинку с «Воительницей» я получил через несколько дней, но уже в больнице – Ф. Г. как в воду глядела! Собирая впопыхах вещи, когда медики приехали за ней, она взяла с собой и диск, который вручила мне с автографом:
Ничего лучше «Воительницы» Ф. Г., на мой взгляд, не прочла.
Ф. Г. рассказала мне что-то, а я спросил:
– Ну и что?
– Как – что? – переспросила она.
– Я не понял, какой в этом смысл, – пояснил я.
– Никакого, – помолчав, сказала Ф. Г. – Или всеобщий. Всеобщий. Вы испорчены, как и все мы. И я тоже. Ищем постоянно смысл. Расшифровываем простые фразы. Или пытаемся расшифровать. Ищем потаенный смысл там, где ничего искать не надо. Вот это слово, – Ф. Г. протянула мне открытую ладонь, – берите его. Оно ценно само по себе. И ничего не ищите. Просто? Так почему же мы отвыкли от простоты? Нас отучили или мы сами стали такими? Вот что меня мучит.
В Харькове я любила гулять по парку. Молодая, как мне казалось, изящная, в модной шляпке, закрывающей лоб, легком одноцветном платье по фигуре и с неизменной сумочкой на длинной цепочке. Я не искала никаких встреч. Харьковский парк стал местом, где отдыхаешь душой. После репетиций или за час до спектакля. Лужайки, аллеи, ручей – и «не слышно шума городского».
Здесь я всегда встречала пожилую женщину. Она сидела на одной и той же скамейке. В руках – книга. Иногда она читала ее, а чаще застывала над открытой страницей. Сидела недвижно, смотря вдаль. Я чувствовала: беспокоить ее нельзя.
Но однажды, не выдержав, спросила:
– Может быть, я могу быть чем-нибудь полезна вам?
Она молчала, не улыбаясь. Взглянула на меня. Скорее – сквозь меня. Такого взгляда я не знала. И снова я:
– Отчего вы так грустны?
Она ответила очень спокойно. В голосе – никаких красок, ровная интонация. Протокольная фиксация событий:
– Мой мальчик дышал пыльным воздухом дворов, лишенных зелени. Он играл в замощенных булыжниками переулках…
– Вы не можете привести его сюда?
