– Это удивительные горы, – продолжала Ф. Г., не заметив вопроса. – Душа твоя здесь раскрывается, и любой взгляд, случайную улыбку воспринимаешь как проявление внимания, симпатии, а значит – начало любви. – И добавила: – То самое, о чем я тебе, Таня, не расскажу: ты не умеешь хранить девичьих тайн и тут же выболтаешь их читателям «Известий».
Мы углубились в лес, вышли на полянку и наткнулись на самодельную скамейку: гладко оструганная лоска, приколоченная к пенькам.
– Видите, какие заботливые люди гуляют здесь, – сказала Ф. Г., садясь. – Покурим на свежем воздухе. Только, чтобы ни одного окурка – я специально взяла пустой коробок.
После «Пышки», – говорила она, – мы с Ниной ранней весной вышли сюда, на Воробьевы, и, как Герцен и Огарев, поклялись на виду Москвы никогда больше ни в одном фильме не сниматься: так нас вымучил этот сарай Москинокомбината. И бесконечный холод, что поселился в нем. Я ведь южанка и все думаю: несправедливо поступил господь со славянами – дал им то, что осталось, когда лучшие земли уже роздал.
Нина клятву сдержала, а я, стоило только меня поманить, снова кинулась сниматься. После войны, правда, решила: все, с этим надо кончать раз и навсегда. Это было на «Весне». Сьемки ее начались зимой сорок пятого. И опять – холод, зуб на зуб не попадал. Квартиру профессора Никитиной построили в павильоне, в котором ветер гулял, как в аэродинамической трубе. Снег под ногами таял только, когда включали диги. Любочка в шубе, я в валенках. Умолила Александрова разрешить мне сниматься на крупных и средних планах, не снимая их. Иначе – окочурюсь!
В уборной – там топили буржуйку – нарисовала шарж на себя и написала: «Люблю грозу в начале мая, а в декабре люблю „Весну“!» – Хватило юмора!
Одно меня удерживало. Нет, не гонорар: прожила бы на то, что платил Охлопков. Григорий Васильевич обещал продолжать съемки в Праге, о которой я столько мечтала. Хотела, наконец, повидаться с родными. Через тридцать лет после разлуки. С мамой, братом, сестрой. Я ведь и писать им боялась, адрес их мне тайно передали еще в двадцатые годы. Тогда был жив отец, о котором я неизменно писала в анкетах: «Я родилась в семье небогатого нефтепромышленника».
В сорок шестом его уже не было, но каждый вечер, каждый свободный от съемок день я проводила в семье. И за долгие годы впервые почувствовала себя счастливой.
Снимали мы под Прагой, так что к маме добраться было не трудно. Немцы там построили шикарную киностудию, филиал своей УФы. Огромные павильоны, теплые, с новейшей аппаратурой, приборами света, которые катались под крышей и опускались, как захочется. Никогда такого не видела. И все действует без ремонта и остановок! Немцы там снимали до последних дней войны, и Любочка плясала свои «Журчат ручьи» на полу, на котором отбивала чечетку Марика Рекк в «Девушке моей мечты», – декорации этой картины еще не успели разобрать!
Наши тогда приняли решение: студия будет как трофей филиалом «Мосфильма». Мы появились на ней как новые хозяева, может, оттого нас и обслуживали по высшему разряду. Представляете, в моем распоряжении находился автомобиль! Никогда в жизни такого со мной не было. Но наши потом почему-то отдали студию чехам, те назвали ее «Баррандов», и все там, говорят, стало по-другому.
А тот свой зимний шарж я подарила Любочке. И подписалась: «Фей». Я рассказывала тебе, Таня, и Глебу, что назвала так себя при нашей первой встрече на «Мосфильме», когда Орлова решала свою судьбу. С тех пор этот «фей» стал нашим паролем.
– Фей дома? – звонит мне Любочка. – Попросите его к телефону.
– Фей вас слушает, – отвечаю я михайловским басом. – Неужели вы решили, что с вами говорит Фея Драже или, упаси Бог, Жизель?
Мы рассмеялись, а Ф. Г. добавила:
– Представить меня в «Щелкунчике», порхающей в пачке, – даже мне смешно. Хотя я над собой смеюсь редко – оставляю это удовольствие другим.
– Я рылась в своих бумагах и обнаружила кое-что для вас, – сказала Ф. Г., держа в руках зеленую обложку. – Не удивляйтесь, ее я содрала с макулатурного романа Даниила Фибиха «Страна гор». Роман – в мусоропроводе, а обложку я использовала для своего сочинения. Это было в ту пору, когда у нас допускалась критика не выше управдома и газеты пестрели рубриками «Так поступают советские люди». В противовес зарубежным – «Их нравы» или «В каменных джунглях».
Здесь я пыталась спародировать Таню Тэсс. Для Павлы Леонтьевны, конечно. Назвала – «Благородный поступок». Хотите прочту?
