Знаю, знаю. Горького вы не любите и даже отказались от моего подарка – полного собрания его сочинений. Может быть, вы даже правы: перечитывать его не хочется. За исключением «Самгина» – это вещь гениальная, совершенно у нас не оцененная. Но я хотела сказать вам другое.
Мы прошли в кабинет Горького, а оттуда в его спальню.
– Вот лежал он здесь, одинокий, больной, научившийся врать, жить двойной жизнью, писать то, что от него ждали, называть Сталина локомотивом истории, восхвалять партию – и все для того, чтобы его отпустили, ведь Италия ему нужна была как воздух. Старик чувствовал, что умирает, а жить хотелось. Представляете, что он о себе мог думать и о властях тоже.
Пешкова мне рассказала по большому секрету: когда Алексей Максимович скончался, здесь в столовой собралась комиссия по его литературному наследству. Крючкова, секретаря Горького, штатного КГБшника, к тому времени то ли убрали, то ли посадили, не помню, но там тоже ходила версия о врачах-убийцах, что заставляли пролетарского писателя делать гимнастику у открытой форточки, устраивали сквозняки и прочие диверсии. Так вот, комиссия, кажется, ее возглавлял Бялик, крупный горьковед, или Кирпотин, в общем, кто-то очень солидный, вдруг наткнулась на горьковские дневники. О существовании их никто, кроме Пешковой, не знал. Открыли первую тетрадь, начали читать и прочли такое, что у читавшего язык отнялся, а все стали белее мела.
– Товарищи, – сказал дрожаший Бялик или Кирпотин, – единственное наше спасение: мы тетрадь не открывали, ничего не читали, а увидев дневники, сразу решили звонить в органы – пусть они разберутся. Что и сделаем немедленно.
Так и сделали. И уцелели. А что с дневниками, до сих пор никто не знает.
Большой драматический привез в Москву «Мещан».
– Вы знаете эту пьесу? – спросила Ф. Г.
– С детства! В Малом я видел «Мещан» с Каюковым, Анненским, вашей знакомой – Ксенией Тарасовой и с потрясающей Зеркаловой – она играла вдову начальника тюрьмы. Ее сцена – концертный номер на «бис»! Зал хохотал и грохотал, я отбил себе ладони!
– Вы уже тогда изменяли мне с другой?! Вот и верь мужчинам! Вы же клялись, что влюбились в меня на «Подкидыше» раз и навсегда!
И как это не раз было с Ф. Г., настроение ее сразу переменилось.
– К Дарье я вас не ревную, – сказала она, тяжело вздохнув. – Вот вам еще одна странность жизни: мы вместе работали у Алексея Дмитриевича в Театре Красной Армии. Она подала заявление в Малый – ее приняли. Меня – нет. Почему – неизвестно. Мы не конкурентки, но тюремную вдову я могла бы сыграть и совсем по-другому. Я обожаю номера на «бис», от которых публика визжит и плачет! И потом, как приятно – сорвал аплодисменты, и весь вечер свободна!
Вы думаете, почему у теноров любимая партия – Ленский? Только опера началась, а ты уже через полчаса можешь идти на все четыре стороны. Мы с Верочкой – с Верой Холодной, надеюсь, эту фамилию вы слыхали? – ходили на всех «Онегиных» с Собиновым. Вера была страстная поклонница Леонида Витальевича, она вообще обожала оперу, сама неплохо пела и все мучилась, что с экрана нельзя – нет, не говорить! – а именно петь. И после каждой дуэли мы с ней стрелой вылетали из Большого – Леонида Витальевича ждал уже экипаж, мы минут двадцать топтались возле, а потом ехали с нашим кумиром в «Славянский базар» или в «Эрмитаж». Или еще куда-то, где был бильярд. Собинов и меня научил гонять шары…
На следующий день мы пошли в Центральный детский театр, на сцене которого ленинградцы давали «Мещан».
– Я здесь и «Пигмалион» с Зеркаловой видел – сразу после войны, – с гордостью сообщил я Ф. Г.
– Не выставляйтесь всезнайкой, – оборвала она меня. – В театры, которые меня отвергли, я не ходила и никогда не пойду.
Вокруг спектакля БДТ был настоящий ажиотаж. В газетах появилось уже немало рецензий, самых-самых положительных. За билетами, которые разошлись в два часа, устроили настоящую битву. Толпа у входа, милицейский кордон и весь театральный бомонд в зале, – как говорится, спектакль обречен на успех еще до того, как он начался.
Первый акт. Минут через пятнадцать Ф. Г. начала ерзать, вздыхать, мы перекинулись взглядами раз-другой, и вдруг она наклонилась ко мне:
– Умоляю, не вертитесь! Вокруг – столько глаз. И Натэлла где-то здесь. Мы под прицелом!..
В антракте включились в бесконечный прогулочный круг.
– Умоляю, улыбайтесь! – шептала Ф. Г. – Что вы насупились, как будто только от дантиста. Вы довольны, вы довольны. И я тоже. Посмотрите на меня – я же уже превратилась в китайского болванчика: только и киваю головой! Но ведь улыбаюсь!.. Боже, как я влипла. Как вы это назвали – «ползучий реализм»? По-моему, что-то хуже. А когда эта превосходная Попова начала ловить моль – это такая уж находка!.. И никуда мы с вами не уйдем, и не надейтесь! Думаете, мне не хочется? Здравствуйте, Ангелина Иосифовна! – раскланялась она со Степановой. – У меня от скуки скулы сводило, а я улыбалась. Потому как народная и не хуже других! Ниночка уступила вам билет – у нее сердце кровью обливалось! Если бы она знала, как ей повезло!..
