Раневская полностью

И дома, после спектакля, за ужином:

– Устаешь от пира лицемерия! Хотя я понимаю, что многим это может нравиться. И Лебедев, и Лавров, и та же Попова. Откуда столько моли в одном доме?! Но отчего такой успех? Ведь до этого были блистательные спектакли. Вспомните «Горе от ума»! А «Ревизора»! Магия имени Гоги сказалась сегодня? Но это для Натэллы Товстоногов – бог! А для остальных? И что он хотел сказать этими «Мещанами»? Что пролетарий – хам? Это известно. Что пить – плохо? И это не новость. Что дети в разладе с отцами? И об этом есть пьесы получше. И хоть вы не приняли мой великодушный дар – всего Горького, а смотришь «Мещан» и думаешь: задаром ты не нужен! Только умоляю: никому об этом ни слова. И на меня никаких ссылок, даже в разговорах с вашими друзьями. «Жить в обществе и быть свободным от него – невозможно!» Знаете, кто это сказал?..

В тот раз, когда мы разбирали архивы и я достал с антресолей большой пакет, обернутый желтыми газетами и перетянутый крест-накрест шпагатом, Ф. Г. сказала:

– Шлюс! На сегодня довольно! Это я сама как-нибудь посмотрю. А сейчас немедленно в ванную – смойте пыль веков и сразу за стол! Сменим пищу духовную на яичницу с ветчиной. Приготовленную, между прочим, любящими руками! От этого, как известно, все делается вдвое вкуснее…

В следующую нашу встречу я увидел тот самый пакет уже развязанным и распотрошенным. Он лежал на диване – Ф. Г. оперлась на него ладонью.

– И что же там? – не скрывал я любопытства.

– Не торопитесь, – остановила меня она. – Сначала прочтите эти листочки – мои выписки. Жаль, я ленилась их делать, а то вот бы была книга – «Ф. Раневская. В мире мудрых мыслей». Расхватали бы ее, как горячие пирожки!

– Это все ваши? – Я рассматривал несколько исписанных страниц.

– Почему мои? – удивилась Ф. Г. – Вы что же, не видели ни одной книги – как там они называются, – «Умное слово», «Крылатые выражения», например? На обложке пишется только фамилия того, кто эти выражения и умные слова освежевал. Читайте! Только вслух, пожалуйста.

Я начал:

«Только с таких, как я, на страшном суде совести спросится. Но если есть страшный суд слова – на нем я чиста».

Марина Цветаева.

«Состояние творчества есть состояние наваждения».

Она же.

«Как усыпительна жизнь, как откровения бессонны!»

Пастернак.

«Все знаменитые старухи народец противный. О, господи, не дай мне быть похожей на знаменитых старух с их идиотским тщеславием и важностью».

– А это кто? – спросил я. – Здесь нет подписи.

– Если нет подписи – я, – ответила Ф. Г. – Читайте дальше.

«Я ухожу по всем законам природы из жизни, так и не сыграв своей роли».

«Режиссеры меня не любили за мою инициативу – я платила им тем же».

«А в общем, как справедливо заметил Шекспир, „фортуна – шлюха“».

«Если правда может где-либо быть неправдоподобной, то именно на сцене, где все увеличивается – и люди, и предметы, и само время».

Коклен-старший.

«На сцене ничего не может быть чересчур, если это верно».

В. И. Немирович-Данченко.

– Ну, хватит, – прервала меня Ф. Г. – Мы не на сцене, и все хорошо в меру. А листочки оставьте себе: может быть, где-то в книге найдется им место.

Глаза Ф. Г. блестели и губы чуть подрагивали.

– Вы чем-то взволнованы? – спросил я. – Что-то случилось?

– Не надо лезть поперед батьки в пекло. Ничего не случилось. Просто в прошлый раз вы достали с антресолей альбом Эйзенштейна. Эти рисунки я никогда не показывала ни Павле Леонтьевне, ни Ирине – они бы пришли в ужас, и Ниночке, кажется, тоже, но уже по другой причине: она не удержалась бы и разболтала о них всем подружкам. Я с вами откровенна: несколько дней думала, показывать ли их вам. Решила показать, чтобы посоветоваться. Вот смотрите сами – я пока займусь собою.

Ф. Г. положила на стол большую папку, в которой лежали рисунки, и вышла в другую комнату. То, что она назвала альбомом, на самом деле было отдельными листами плотной бумаги, на каждом из которых Сергей Михайлович изобразил один или несколько сюжетов, как в комиксах, раскадровав их. Рисовал Эйзенштейн преимущественно синим карандашом, прибегая к красному для деталей. Понимаю, что описывать рисунки, выполненные в шаржированной манере, не в стиле карикатуры, а скорее лубка, – занятие мало перспективное и неблагодарное. К тому же рисунки эти особые.