А Анатолий Владимирович сказал мне, что вы никогда не ставите родителей в известность, где находитесь и когда вернетесь. И я вдруг позавидовала вам: Боже мой, сколько уже лет мне некому сказать и куда я иду, и когда буду дома. Никого давно это не интересует. Когда-нибудь вы поймете, как это прекрасно, если на земле есть хоть один человек, которого волнует, что с вами. Не вообще, а всегда – сегодня, завтра, в этот час и в следующий тоже.
Только не надо говорить о любви ко мне зрителей – ваш отец уже довольно элегантно сделал это. Но зрители любят не меня, а то, что я сыграла. В лучшем случае любят актрису Раневскую, что далеко не то же самое. Любят, пока где-то крутят мои фильмы, пока у меня еще есть силы выходить на сцену. Дети, мои самые верные поклонники, когда-то обожали Мулю, теперь в восторге от Мачехи в «Золушке», но вы обратили внимание – они уже не узнают меня: актриса Раневская ушла в другое измерение, а старуха, что сидит с вами на скамеечке у «Иллюзиона», их не интересует. Раневской-человека для зрителей просто нет в природе, это понятно?
Оттого и мое чувство одиночества вам недоступно. У вас – дочь, мать, отец, сестра, племянница. Дочь нарожает вам внуков, племянница – тоже, и вы будете на старости лет читать им «Конька-Горбунка» и сказки братьев Гримм – то, о чем я всегда мечтала, но так и не сумела сделать. Покупала для Ирининого сына детские книжки, но не заметила, как он вырос, и они оказались уже никому не нужны. И я с горечью думала, кому бы их подарить, чтобы не выглядеть полной дурой, увлекающейся в преклонном возрасте книжками с картинками.
А иринин Алеша, мой восторг, прозвавший меня Фуфой, которого я считала внуком, не звонит мне месяцами, у него свои увлечения, и вижу я его очень редко, а самое главное – нам не о чем говорить. Не настоящее все это. Голос крови никому не удавалось отменить.
Ф. Г. горестно вздохнула, поднесла к глазам платок – и, как это только с ней бывает, – мгновенно сменила настроение: вдруг трубно высморкалась с таким звуком, что цирк бы вздрогнул, посмотрела на меня, смеющегося, и рассмеялась сама:
– Не будем устраивать панихиду по неудавшейся жизни! Тем более, у меня есть прекрасное и очень рискованное предложение: давайте повторим маршрут художественников – пойдем на Хитровку! Это же просто ненормально: жить в двух шагах от нее и ни разу не быть там! Вы там были? С экскурсией? Ну, это же разные вещи! «Посмотрите направо, посмотрите налево!» – я не признаю. Все нужно попробовать своими руками и ногами! – Ф. Г. сменила домашние тапочки на туфли. Я подал ей легкое пальто. – У меня только одно условие. Сейчас сколько? Пять? В семь мы должны вернуться: приличная женщина находиться в позднее время среди бардаков и ночлежек не может.
Мы прошли по Солянке до Подколокольного переулка, поднялись по нему к бывшему Хитрову рынку и резко свернули налево, пройдя через арку оштукатуренных ворот, из которой торчали облупившиеся кирпичи.
– Когда-то здесь повсюду сидели торговки и предлагали свое съестное: перед ними стояли корчаги с тушенкой – жареной протухлой колбасой, кипящей в железных ящиках над жаровнями. Все это можно было купить на копейку, иногда вместе с куском тряпки. «А ты ее обсоси и выброси, – кричала продавщица, если покупатель вдруг возмущался, – или давай сюда – пусть покипит еще немножко!»
– Откуда вы это знаете? – удивился я.
– Я столько раз вас просила: научитесь хоть не проявлять свою необразованность! Читать надо больше. Гиляровского, в частности.
Вокруг теснились длинные двухэтажные дома, когда-то желтые, с галереями наверху.
– Смотрите, там белье на веревке, – показала Ф. Г. – Люди живут здесь по-прежнему и, наверное, без ванн, душа и парового отопления. Только теперь уже не на пятак за ночь.
Во дворе было пусто, только у водопроводного крана посередине, запрокидывая голову, пила воду курица с чернильным пятном на шее.
– Смотрите, вот вход в подвал, – показал я. – Там, наверное, и были настоящие ночлежки.
– Спуститесь сначала вы, – попросила Ф. Г., – Посмотрите, что там?
Дверь в подвальные залы оказалась открытой, и мы с Ф. Г. очутились под арочными сводами, уходившими в бесконечность. В тишине вдруг что-то зловеще прошуршало.
– Ой, крыса, – вскрикнула Ф. Г. и бросилась к дверям.
– Это бумага, – успокоил ее я, – ее сквозняком сдуло.
–С меня хватит!– Ф. Г. поднялась во двор.– Нет, вы представляете, как здесь выглядели художественники, приехавшие знакомиться с героями «На дне»? Подъехало десять экипажей с дамами в шляпах с вуалетками, с зонтиками в руках, все в длиннополых платьях, затянутые в корсеты, элегантные мужчины в черных сюртуках с бархатными отложными воротниками, в крахмальных манишках, с тростями. И во главе Константин Сергеевич, смотрящий на обитателей дна сквозь свое пенсне на черной ленте. Картина, я вам скажу, была! Я даже читала, что кого-то из них здесь чуть не пристукнули[72]. А вот смотрите – это же декорация Сомова!
