Раневская полностью

– Расстаться с Сэвидж – потерять любимого ребенка, – сказала она, промокая глаза платком. – Вырастить его и вдруг оказаться ему ненужной? Играть с кем-то в очередь – не умею. Для меня это – все равно что ложиться к любовнику, зная, что вчера он в этой же постели спал с другой. И не замечать, что он пахнет духами соперницы, а на его рубашке следы чужой помады. – Ф. Г. неожиданно рассмеялась. – Ничего себе у меня фантазия! Так и до сумасшествия недалеко.

Но Лосев, получив разрешение («Решайте сами»), начал действовать. И предложил роль Сэвидж Орловой. Ее кандидатуру Ф. Г. никогда не брала в расчет:

– Да и не согласится она! Любочка достаточно прагматична, чтобы сознательно пойти на провал. Перепады от эксцентрики к лирике, от фарса к трагедии, от буффонады к исповеди никогда не были ей под силу!

Вскоре Ф. Г. сообщили, что демарш дирекции Любовь Петровна отвергла:

– Неужели вы думаете, что я возьмусь за Сэвидж, не получив приглашения самой Фаины Георгиевны?!

– Ну, что я вам говорила! – Ф. Г. явно ликовала. – Любочка никогда не согласится на непосильную для нее роль, да еще после того, как другая справлялась с ней, скажем, не без успеха!

Потом, подумав, усмехнулась:

– Или это только игра? Тонкая настолько, что сразу и не разглядеть?

В тот день она не раз возвращалась к этому:

– Ну не могу я расстаться с Сэвидж. Не могу оторвать ее от себя!

Увы! Прошло немного времени, и Любовь Петровна начала репетировать любимую роль Раневской.

Ия Саввина уверяла, что Ф. Г. позже сказала ей:

– Когда я по многим причинам не могла больше играть миссис Сэвидж, мне хотелось передать ее именно Орловой. В ней были чуткость, человечность, доброта, что составляло основу характера миссис Сэвидж.

Попробуй тут разберись в актерской психологии! Незадолго до смерти Любовь Петровна написала уже из больницы:

«Моя дорогая Фаина Георгиевна! Мой дорогой Фей!

Какую радость мне доставила Ваша телеграмма. Сколько нежных, ласковых слов. Спасибо Вам!

Я заплакала – это бывает со мной очень-очень редко. Ко мне пришел мой лечащий врач, спросил: „Что с вами?“ Я прочла ему Вашу телеграмму и испытала гордость от подписи Раневская, и что мы дружим 40 лет…

Доктор смотрел Вас в „Тишине“ и до сих пор не может Вас забыть. Спросил, какую Вы готовите новую роль. И мне было так стыдно и больно ответить, что нет у Вас никакой новой роли. „Как же так? – он говорит. – Такая актриса, такая актриса! Вот и вы говорите, у вас нет новой роли. Как же это так?“…

Я промолчала, а когда он ушел, долго думала, как подло и возмутительно сложилась наша творческая жизнь в театре. Ведь Вы и я выпрашивали те роли, которые кормят театр. Ваша „Тишина“, Ваша „Сэвидж“, которую Вы мне подарили. Мою Лиззи Мак-Кей протолкнула Ирина Сергеевна, Нору – Оленин, репетировали ее как неплановый спектакль. Приказ на „Лжеца“ я вырвала почти силой от Завадского.

Мы неправильно себя вели. Нам надо было орать, скандалить, жаловаться в Министерство. Разоблачать гения с бантиком и желтым шнурочком.

Но… У нас не те характеры. Достоинство не позволяет».

Что произошло дальше, я до сих пор понять не могу.

– Прежде чем отдать книгу в издательство, надо показать ее друзьям, – решила Ф. Г. – Хорошо бы не близким, а таким, которые вынесли бы объективное суждение. Не льстили бы ни мне, ни вам. Это будет вроде генеральной репетиции – мы проверим рукопись.

– Но для этого нужно хотя бы перепечатать ее на машинке, – сказал я. – И может быть, стоит еще раз посмотреть, справедливо ли оказались вычеркнутыми многие записи? Мне кажется, из книги ушло немало интересного.

– Для кого интересного? – вспыхнула Ф. Г. – Вы опять за свое? Я не раз повторяла: мне никто не давал права рассказывать о людях, которых уже нет на свете! И захотели бы они этого, если бы могли сегодня выразить свою волю?!