– Вы поверьте мне, – говорила Ф. Г., – я ведь не кокетничаю. Я не могу быть нетребовательной к себе. Ну, вот когда я смотрю на эти фотографии, – она взяла в руки несколько из тех, что приготовили для съемок, – это были снимки Раневской в ролях из разных спектаклей, – я могу сказать: да, неплохо, могу даже похвастаться: «Смотрите, какие они разные, как будто разные люди». Но ведь это каких-нибудь восемь – десять ролей – все, что сыграно в московских театрах за тридцать с лишним лет! Мне ведь страшно не повезло. Я могу больше говорить о том, что я хотела играть и не сыграла в театре, чем о том, что сыграла. И не потому, что жалуюсь, а потому, что знаю, что могла бы сделать для людей, для искусства больше. Ну, посмотрите, я ведь была во многих труппах – переспала почти со всеми театрами, – на мгновение она улыбнулась, – и ни с кем не получила удовольствия. А почему? Почему я бегала с одной сцены на другую? Потому что я хотела играть.
Брехт, увидев меня, написал мне письмо:
Мне присылают из Австрии перевод «Визит старой дамы» – «пьеса для Вас!». Кидаюсь к Туманову: «Поставьте, голубчик, век буду благодарна!» – «Ну кто это разрешит – это не для нашей сцены. И что это за героиня – с протезом. Нет, это плохо». И пьесу ставят в другом театре с Сухаревской.
Как мне не повезло, если бы вы знали! Я пять лет билась, пока получила разрешение на «Сэвидж», – пять лет! И сейчас, когда уже ясно, что играть осталось не так много, спрашиваю Завадского, что меня ждет в будущем сезоне. «Шторм», конечно! – «Но „Шторм“ я играла пятнадцать лет подряд. Что будет новое?» – «Не знаю, не знаю. (Ф. Г. показала, как Завадский затряс руками, как будто стряхивал с них воду.) Не знаю. У меня столько дел». Ну, что вы на это скажете?
Так вот могу ли я, актриса такой трудной судьбы, допустить, чтобы на экране появилось то, что вы сняли?..
Мы посмотрели весь материал еще раз.
Теперь мне показалось, что в чем-то Ф. Г. права. Она сыграла все (особенно во втором дубле) значительно сдержаннее, чем в спектакле. Но вот диво экрана: оператор настолько приблизил нас к актрисе, что мы очутились на сцене, рядом с героиней – и игра, рассчитанная на зал, по крайней мере на первый ряд партера, удаленный от действующих лиц на три – пять метров, стала выглядеть преувеличенной. К тому же кинокадр отсек на крупных планах партнеров миссис Сэвидж, к которым она обращается – то налево, то направо, отвечает на их реплики, – и отсюда на экране появилось непонятное мельтешение.
Впрочем, думаю, дело не только в укрупнении. Раневская, находясь перед камерой, оставалась на сцене. Она жила по ее законам. Экран обнажил театральность актрисы.
Сегодня немало пишут о современном стиле игры, в сближении манеры театральной и экранной – в частности, о естественной манере произнесения текста в театре – монотонной, бесстрастной, почти шепотом (как в жизни!), но якобы с многозначительным подтекстом. В этом усматривают и влияние на театр кинематографа, и особую, современную стилистику.
Мне непонятно, при чем здесь кино и сегодняшний день, если знаменитый Коклен-старший[25] в книге, переведенной на русский язык в 1909 году, писал:
