– Как вам не стыдно! Откуда такая лень? Вы же вдвое моложе меня, и потом – ходить полезно. Идем немедленно! – Ф. Г. решительно встала. – Вы же не допустите, чтобы дама одна пускалась в рискованное путешествие!
До Старопименовского переулка мы добрались быстро.
– Тут раньше стояла замечательная церковь. А нам направо, – скомандовала Ф. Г., – пройдем двухэтажную хибару с деревянными колоннами – в ней жили актеры Малого – и мы у цели.
Возле входа в подвал Ф. Г. остановилась:
– Что здесь?
К оцинкованным дверям была приколочена дощечка: «Драматический театр Станиславского».
– Боже, и здесь Константин Сергеевич! – охнула она и толкнула дверь. Она легко подалась, и мы спустились по освещенным тусклой лампочкой ступеням. Два больших пролета.
– Глубоко! – заметил я.
– Подождите, может быть, еще не то увидите! – пообещала Ф. Г.
Следующая дверь оказалась запертой. Я постучал – в щель выглянула седая голова:
– Кто здесь?
– Простите, мы хотели бы зайти к вам, если можно, попросила Ф. Г., чуть заикаясь.
– Фаина Георгиевна! Вам – всегда! – седая женщина заулыбалась и распахнула дверь, говоря при этом без остановки: – Вы меня, конечно, не помните. Я актриса Московского областного театра, теперь на пенсии, служу вахтером. Сутки здесь, двое – дома. Мы с вами снимались в «Небесном тихоходе»!
– Какая у меня там роль! Микроскопическая! – Ф. Г. прошла в холл и стала нетерпеливо оглядываться по сторонам.
– Но очень смешная! – не останавливалась вахтерша. – Вы – докторша, я – медсестра, в массовке, – подносила вам мензурку. Недавно смотрела картину с внуками по телику, как они говорят, так себя и разглядеть не могла. А вами любовалась!
– Спасибо! – поблагодарила Ф. Г. – Можно мы…
– Я вот только хотела вам сказать, вернее спросить, – продолжала вахтерша, – почему это в картине вы теперь говорите не своим голосом?
– Как не своим? Не может быть! – застыла Ф. Г.
–Может! Может! Фильм, очевидно, переозвучен, там написано:
– Бандиты! – Ф. Г. заскрипела зубами. – Они звонили мне, просили приехать, а у меня гастроли. Это же кодла халтурщиков! Восстановление! Воспользовались тем, что режиссер Тимошенко уже на том свете! Лишить голоса актеров! По милости этих гангстеров мы уже не можем слышать Качалова, Хмелева, Москвина, Климова! Куда писать, скажите? Где найти управу на этих мародеров и импотентов, что сами ничего не могут и зарабатывают на освежевании чужих плодов! – Ф. Г. не на шутку разволновалась. – Можно я закурю?
– Вам все можно, голубушка! – вахтерша подвинула к ней кресло.
После десятка затяжек возмущение улеглось, и Ф. Г. спросила:
– А что теперь в этом подвале? Почему театр Станиславского?
– Здесь наш склад костюмов и репетиционный зал.
– И Яншин тут репетировал?
– А как же! Ему, конечно, как главному режиссеру, давали в театре любое помещение, а он попросился сюда и весь застольный период «Турбиных» провел здесь, – объяснила вахтерша.
– Удивительно! Представляю, каково ему в этих стенах было! – Ф. Г. сделала загадочное лицо и повела меня в глубь коридора.
Большой зал, в котором мы оказались, когда-то был, по ее словам, рестораном.
– Вон там подмостки, они сохранились, – поясняла она, – а здесь стояли столики – маленькие на двоих и чуть больше на четверых. Яншин с Норой сидели обычно у самой эстрады, мы с Ириной – за ними. И слушали Маяковского. Он читал только лирику и читал так, как дай Бог каждому артисту. С безумно грустными глазами. По-моему, в него влюблялась каждая, я – в числе первых.
А потом мы шли в другой зал. Посмотрим, что от него осталось.
На пороге другого зала Ф. Г. застыла как вкопанная:
– Это чудо! Время пошло вспять, только вчера я была здесь и мне едва стукнуло двадцать!
Я с любопытством взглянул на нее.
– Не смотрите на меня так: я не сошла с ума и не потащу вас немедленно в загс. Лучше попытайтесь почувствовать себя в прошлом.
Она замолчала, и мы стали рассматривать Бог знает как сохранившийся зал в стиле модерна начала века. Высокий темно-зеленый потолок, два больших окна вверху с цветной прозрачной мозаикой – зелеными растениями под водой. Люстра – эллипс под потолком, украшенная рисунком, напоминающим тот, что на окнах. Гладкая темно-зеленая изразцовая печь с золотистыми заслонкой и духовой отдушиной, о которых может мечтать любой музей. Бра – прилепившиеся к стене раковины, блеклый свет из них гас в потолке. На длинном столе – лампа, перекрытая зеленой пластиной, с зеленой же крышкой-эллипсом. Уют и полумрак.
