Произведение искусства представляет зрителю нечто прекрасное, то есть оно представляет ему нечто желаемое, но недоступное для него, а лишь созерцаемое им. Произведение искусства есть недостижимый объект желания. Именно в недостижимости предмета искусства заключена его искусственность и его искусительность. Классицистическое искусство представляло зрителю образ недостижимо прекрасного объекта. Однако если изображенный объект оставался недостижимым, то само произведение искусства – сама картина как прекрасный объект уже вполне могла быть достижима в качестве предмета роскоши. Уже здесь становится ясно, что эстетическую дистанцию можно понимать двояко: как социальную условность, подчиняясь которой посетитель музеев ведет себя в них благопристойно, не трогает экспонат руками и т. д., и как имманентное свойство самого произведения искусства, внутренне сопротивляющегося всякому использованию. В первом случае эстетическая дистанция находит себе опору в дисциплине, препятствующей зрителю удовлетворить его желание; во втором случае само произведение искусства осуществляет эффект фрустрации и держит зрителя на расстоянии.
Романтизм отказался в свое время от классицистической роскоши, признав все вещи мира равно заслуживающими внимания. Само действие искусства сосредоточилось в художественной манере изображения, или, иначе говоря, в прекрасной душе художника, нашедшей себе выражение в этой манере. Нерасторжимость манеры изображения и изображаемого означали здесь слияние субъекта и объекта, и их тождество, в сущности, и представляло собой то недостижимое состояние, к которому устремлялся зритель, не достигая его. Философия искусства Хайдеггера представляет собой крайнюю манифестацию романтизма. Предельная свобода художника не уводит его, с точки зрения Хайдеггера, за пределы бытия вещей, а, напротив, вводит его в бытие. Но это возможно лишь при относительном единстве языка искусства. Только в этом случае сколь угодно свободные эксперименты художника с языком искусства оставляют для зрителя возможность понимания, так как сохраняют корреляцию языка искусства с определенной общепринятой системой значений, образующих «реальность». Если же язык искусства распадается, то само искусство превращается в собрание «красивых вещей», которые, будучи частью мира, открыты для их утилитарного использования в качестве украшений, рисунков на память и т. д. При этом утрачивается их относительная иерархия: одна художественная манера становится не хуже другой.
Деятельность Малевича представляет собой реакцию на такое положение вещей. Малевич выполняет трансцендентально прекрасный предмет. Этот предмет не является уже ни частью мира, ни субъективным взглядом на него. Он являет в себе как бы саму суть предметности. В дальнейшем весь европейско-американский авангард пошел по этому пути. Предмет стал пониматься как «единица субъективности», как элементарный опыт, в котором человеку открывается мир. Борьба с трехмерной объектностью, как и «борьба с эстетикой», означали лишь одно: стремление восстановить эстетическую дистанцию, выявить предметно то «ненужное» и элементарное, что, как отвергнутый строителями камень, лежит в основании угла. Путем анализа созданных романтической традицией предметных воплощений человеческой субъективности авангард стремился найти универсальный «атом» субъективности и представить его в виде чего-то самоочевидного и прекрасного. Лозунгом авангарда стало: «То, что ближе всего, то и есть самое недоступное». Тем самым авангард совершал тот выход за пределы исторически сложившегося языка искусства, который Хайдеггер полагал печальной прерогативой философской рефлексии.