Просветители приписывали здравый смысл всегда только другим народам в другие времена и никогда – своему собственному. Собственный народ они всегда видели погрязшим в предрассудках. Здравомыслящим для них в наибольшей степени был дикарь, то есть житель общества, в наименьшей степени похожего на их собственное. В пределах любой другой культуры просветители были союзниками плебса против элиты, но в своем обществе они выступали именно просветителями плебса, его избавителями от присущих ему суеверий и ложных мнений.
Романтики же, напротив, именно в своем народе видели носителя здравого смысла и ненавидели его именно за это, а не за суеверия. В здравом смысле они видели специфическую форму культурной ограниченности. Романтики поэтому сочувствовали не народам иных стран и эпох, а их элитам. Народы же пленяли их ровно настолько, насколько они были преданы своим элитам и единомыслены с ними. Более всего романтикам поэтому нравились дикари. В дикарях они видели людей, более всего преданных мистической власти своих вождей и шаманов, то есть более всего сопричастных тайне мировой жизни.
Таким образом, мы установили еще один уровень сходства, на фоне которого можно усмотреть и различие. И просветители, и романтики презирали народ, среди которого жили. И те, и другие симпатизировали человечеству, лишь увиденному в начале его исторического пути. И те, и другие видели в соотнесенности с этим началом суть мудрости и знания. Но если для просветителей наследником этой мудрости был народ, постепенно, исторически утрачивавший это свое достоинство и лишь к их появлению окончательно погрязший в предрассудках, то для романтиков наследниками этого начала были элиты, от которых народ постепенно все более отпадал, становясь носителем чисто житейского мировоззрения. Просветители при этом, будучи в своем самосознании мирными дикарями, на практике выступали в обществе как агрессивная и деспотичная элита, романтики же при всех своих элитарных претензиях всегда были в обществе на отшибе и, как уже говорилось выше, даже в своих теоретических представлениях зависели от того же самого здравого смысла, с которым они боролись и носителей которого презирали.
Кажется, что все предыдущее рассуждение требует диалектического завершения в духе Гегеля. А именно: народ просветился и поднялся до уровня элиты, элита же одумалась и отказалась от нелепых претензий – и противоположности счастливо соединились, вернув все человечество в целом к его началу. Однако образует ли истину синтез двух заблуждений? Этот вопрос заставляет рассмотреть все дело заново.
Мечта о соединении элиты и народа, о постижении единомыслия всегда оставалась для европейской интеллигенции лишь мечтой, когда речь шла о своем народе и своем времени, и остается мечтой и сейчас. Но эта мечта почему-то провозглашалась реальностью или, точнее, выступала (и выступает) в виде научной предпосылки, когда речь заходила (и заходит) об иных временах и иных культурах. В этом случае господствует требование рассматривать все проявления интеллектуальной, политической, культурной и так далее жизни определенного народа в определенное время как манифестацию некоего единого «духа» этого народа и этого времени.