Теперь ясен ход дела. Все богатство мировой культуры притекает к исследователю через посредство его непосредственного окружения, через его настоящее и через ту культуру и ситуацию в ней, которую он проживает. Исследователь обладает, тем самым, очевидным уровнем здравого смысла: уровнем сознания его современников. Вместе с тем исследователь способен вообразить себя как бы свидетелем иных веков: Сократом в царстве инков и на островах Меланезии. Пусть даже инки и не узнают уже, бедные, о его присутствии и не смогут его осудить по своим законам, но во всяком случае он лишь отчасти, но исполнит свой долг: опишет на основании того, что инки говорили и делали, то, что они думали и имели в виду «на самом деле». При этом собственное время исследователя предстает перед ним как одно из многих. Его познающая способность пребудет, таким образом, в пустоте чистого созерцания.
Обе эти позиции постоянно перекрещиваются между собой в многочисленных ныне спорах герменевтики и структурализма, понимания и описания и т. д. Они были впервые сведены в одну Гегелем: настоящее время исследователя именно и характеризуется духом историзма и сопоставления культур. Они были вновь разведены и сведены Хайдеггером: исследователь всегда во власти того раскрытия мира, в котором он живет, но само это раскрытие мира исторично, то есть несет в себе прошлое и проецирует себя в будущее. Однако все эти теории кольцевого времени упускают из виду, что само кольцо движется по временной оси. И если верно, что мы познаем прошлое из возможностей, раскрытых нам сейчас на будущее, и возможности будущего даны нам в прошлом в качестве некоторой действительности, то так же верно и то, что соотношение возможного и действительного меняется со временем. И прежде всего это относится к самой речи: то, что было убедительным вчера, перестает быть таковым сегодня. Но это означает лишь одно: вечное возвращение смысла невозможно и недействительно. Что бы ни пытаться прочесть в текстах минувших культур: истину о мире или/и истину об их авторах – никакая истина такого рода не вернется через время. Ибо уже в свое время она была фикцией.
Человек слова никогда не ожидал, чтобы прошло время для того, чтобы описать мир, других людей в мире и свой собственный опыт. Все это человек слова относил (и относит) к сфере предметного, то есть к тому, что противостоит ему как предмет описания. Чужая речь и поведение других людей не составляют здесь исключения. Однако, сделав чужую речь лишь предметом описания, частью мира, человек слова все же обращается сам с некоторой речью к другим. И, следовательно, оказывается в необходимости сделать ее приемлемой и понятной. И, следовательно, учитывает чужую речь не только как предмет описания, но и как средство для построения собственной речи. И тем самым вступает с чужой речью в интимное и двусмысленное отношение.
Сократ стремился сохранить интимность и преодолеть двусмысленность. Это и привело его к молчанию, поскольку в молчании интимно присутствует чужая речь, которой не противостоит собственная речь молчащего человека слова. Философский эрос, о котором говорит Сократ, представляет собой на деле желание Сократа овладеть сердцами других людей посредством слова. Но, отказывая себе в праве на слово, Сократ выбирает позицию пассивного созерцателя эроса, соединяющего его сердце с сердцами других людей – иначе говоря, мир чистых идей с земной реальностью. Психоаналитики усмотрели бы здесь акт кастрации, при котором усеченный член оказывается столпом, соединяющим небо и землю.
Человек слова не может, однако, самоуничтожиться до нуля, до точки, из которой он в качестве декартовского cogito мог бы вещать самоочевидные истины. Человек слова виден и нагляден – и в своем слове, и в своем поведении. Он открыт для других так же, как и они открыты для него. И даже более открыт. Ибо другие используют слова для обнаружения истины в той же мере, что и для сокрытия ее. Слова выступают для большинства элементом жизненной практики, а не ее основанием. Поскольку же человек слова основывает свою практику на слове, он не может себе позволить двусмысленности – он может говорить только истину. Но как же тогда решается проблема чужой речи?