Сократ, таким образом, был врагом творческого акта, то есть врагом изменения мира. Для него истина была, в конечном счете, соответствием внутреннего человеческого постижения мира тому, что мир есть поистине. Но всякое постижение мира есть внутримирское действие, меняющее мир. Мир, в котором разместилось его постижение, уже становится другим. Истина как таковая занимает в мире определенное место. Она ограничена внутри мира. Она действует внутри него, но не охватывает его снаружи и не рассматривает его на дистанции. Действующая Истина воплощается в людях, которые поступают, основываясь на слове. Эти люди отличаются от основной массы народа, которая не основывает своей деятельности на Слове и на Истине. В этом качестве люди Слова и Истины противопоставлены народу, и у них нет с ним общих очевидностей. Однако, будучи частью народа, люди слова – интеллектуальные элиты, иными словами, – существуют и в бессловесном измерении общей судьбы. Принадлежность Истине не дает им права экстерриториальности. И их творческие способности измеряются тем, насколько они способны отказаться от искушения завладеть бессловесными массами и силами, ибо такое действие является нетворческим, утопическим и воистину деструктивным. Творческое решение проблемы состоит в том, чтобы выявить бессловесные силы, дать им имя и обоснование и тем вновь обновить мир. Значения слов, тем самым, не выявляются через очевидность их употребления и не фиксируются в единстве Логоса. Само значение слова «человек» меняется каждый раз, когда находится человек, умеющий быть не тем, чем все люди были до него. Слово часто сравнивают с денежным знаком: подобно тому как денежный знак уравнивает между собой различные вещи, давая им одну и ту же цену, так и слово уравнивает между собой различные вещи, давая им одно и то же имя. При этом, правда, говорят, что монету можно чеканить лишь с разрешения государства, а слово можно повторять сколько угодно раз. Нет большего заблуждения! Можно сколько угодно копить старые слова, как и старые монеты. Но слово, составляющее часть убедительной и обосновывающей речи, обеспечивает власть не менее, чем деньги. И функционирование такого слова является заботой государственных и общественных институтов, и новое изобретение в искусстве убеждать меняет мир не меньше, чем новый способ делать деньги.
Но для того чтобы люди слова сохранили свой творческий потенциал, они должно сознавать, что от других людей их отделяет пропасть. С Сократом связана попытка людей слова забыть об этой пропасти. Самомнение Сократа состояло в его вере в то, что он перешагнул эту пропасть, что он стал един со всеми афинянами. Сократ утверждал, что окружающие его люди «не знают, что говорят». Но он полагал, что, не зная того, они говорят истину, а он знает эту истину и видит ее. Кажется, небольшое различие. По отношению к простым афинянам – да, небольшое. Но по отношению к собратьям философам и софистам – очень большое различие. Сократ просто не включал их в число людей, ибо они употребляли слова не в «людском» смысле. Отсюда его тяга к административной власти. Ибо если слова не соответствуют вещам, то можно привести слова в соответствие вещам (творческий акт) или вещи в соответствие словам (административный акт). Отсюда уже один шаг до «общей воли» Руссо и до террора Сен-Жюста. Террора на полное истребление, ибо значение слова, если оно «увидено», а не обосновано, – пусто. Только народ, говорящий пустое слово, и философ, видящий его смысл в трансцендентной сфере, имеют право на жизнь.
Таков последний результат сократического мифа. Вне людей слова и вне обосновывающей речи слово пусто – оно просто не имеет значения. Что есть человек? Что есть истина? Что есть кровать и стул? Звук пустой. Но, может быть, слово и впрямь открыто созерцанию? Никакое созерцание универсалий не позволило бы, однако, Сократу увидеть стул рококо, кровать модерн, Христа и Понтия Пилата, обращающегося к Нему с вопросом: «Что есть истина?». Слово в обыденном употреблении, значение которого тщятся определить Соссюр и прочие, просто не имеет никакого значения. Значение слова не определяется его местом в повседневности, и его эволюция не является естественной эволюцией «духа народа» или «духа времени». Значение слова определяется его истолкованием, а его эволюция – попытками его творческого осмысления, в том числе и структурализмом Соссюра.