Итак, философское рассуждение и в этом смысле ничем не отличается от картины или технической новинки. Его присваивает себе тот, кому оно нужно. Философские системы выбрасываются на рынок потребления профессиональными философами так же, как и любые другие изделия. И это не потому, что «рынок» – сначала для себя, а затем для всего, что прошло по ее пути: искусства, техники, политики и т. д. Поскольку именно философия выучила людей не следовать традиционному, а ждать нового и стремиться к нему. Но сам философ – не потребитель, а производитель. Он, как и все люди, бывает рад и успеху, и деньгам, если его философствование ему их приносит. Но так же, как и все люди, готов в каждый момент отказаться от многого ради той скрытой и особой авантюры, в которую он вовлечен один на один со своими нехитрыми орудиями производства: пером и бумагой.
Существование философа имеет в самом себе самодостаточную радость. Это хорошо понимали Сократ и вообще греки. В новое время это чувство притупилось, и его даже стали стыдиться. Философ притворился, что он «как все» – разве что философствует и бескорыстно стремится к истине ради общего блага. Он сделал это в надежде, что его будут тогда лучше слушать. Но теперь, когда эта надежда улетучилась окончательно, пора вспомнить о том, что философия – прежде всего индивидуальная практика, во всяком случае не менее увлекательная и многообещающая, чем столь модные в наше время медитации и левитации.
Борис Гройс
Обычно все, говорящие о русской философии, испытывают определенную неловкость. В России нет академической философской традиции, сравнимой с французской, английской или немецкой традициями, да и с китайской, и с индийской. Вместе с тем нельзя сказать, что русская мысль бесплодна. Она оказала и оказывает глубокое влияние на многих и за пределами России. Правда, имена, которые тут же вспоминаются, Толстой и Достоевский например, – имена писателей, а не философов. Но ведь и в современной западной философии на первом месте отнюдь не профессиональные философы, а социолог и экономист Маркс, психиатр Фрейд, писатели Пруст, Джойс, Кафка, Беккет и многие художники и музыканты, не говоря уже о лингвистах и этнологах. Так что русская духовная ситуация во многом стала сейчас и европейской ситуацией. Тем более она стоит внимания.
Русская философия начинается, как это всеми признано, с «Философического письма» Петра Чаадаева. Это письмо – странный документ, но основная его странность прошла мимо внимания почти всех комментаторов. Она состоит в несоответствии между названием и содержанием. Письмо называется «Философическим», но о философии там не говорится ни слова, а речь идет только о русских порядках и о судьбах России. Нет ни слова ни о теории познания, ни об онтологии, а все только об истории и о политике. И отчасти о национальной психологии. И тем не менее это письмо, конечно, именно философическое, а не социально-критическое. Оно явилось реакцией на философию Гегеля, которая в то время набирала силу, да и вообще на философию германского романтизма, которая, в свою очередь, была реакцией на французское Просвещение и на опыт Великой французской революции. Таким образом, для понимания философского смысла чаадаевского письма следует обратиться к исходному пункту новой европейской философии – к Декарту и просветителям.
Декарт и Просвещение выдвинули в качестве критерия истины ее непосредственную очевидность. Этот критерий предполагает изначальную раскрытость мира человеку, то есть непосредственную и исчерпывающую доступность всего сущего для любого вне зависимости от его образования, социального положения, расы и т. д. Это очень смелое утверждение, и само по себе оно, конечно, отнюдь не очевидно. Оно противоречит всем давно сложившимся представлениям, которых оно, в сущности, так и не поколебало. Испокон веку источником истины была традиция: некоторый текст, некоторое слово, некоторый накопленный опыт. Считалось и считается, что человек сам, только своими силами ничего не может раскрыть в мире. Человек сам по себе беспомощен. Он рождается, ничего не зная. Чтобы узнать что-либо, ему нужно обратиться к источнику знания.