На уровне же потребителя философии, на уровне простого человека мы имеем дело уже не со спонтанным узнаванием истины, а с осознанным вкусом. То есть хочу – придерживаюсь этой философии, хочу – придерживаюсь той. Хочу – принадлежу к этой группе, хочу – к той, хочу – хожу в гости к Мане и говорю с ней на одном языке, хочу – хожу в гости к Ване и говорю с ним на другом языке. Моральная и политическая деградация, которая вызвана этой позицией гуманитарных наук, сейчас очевидна. Все господствующие идеологии ХХ века представляют собой гуманитарные науки с чрезмерными претензиями – будь то коммунистический социологизированный марксизм или фашистская культурная антропология. Крах философии означает крах независимой позиции для человека вообще. Можно ли найти выход из этих затруднений философии? Мое дело было, скорее, указать на них. Но все же попытаюсь наметить решение. Единство философского мира противостоит многообразию философских систем и решений. Но это многообразие кажущееся. На деле эти учения либо все верны, либо все не верны. Это первое. И второе: философия вообще ничего не выражает, ничего не отражает, никаких скрытых предпосылок не выявляет. Иначе говоря, философия вообще не опирается на антропологичный феномен. И вообще не опирается ни на какую человеческую общность: ни на все человечество, ни на человеческие группы. Философия представляет собой полностью автономное, абсолютно замкнутое в себе и чисто профессиональное занятие. И это занятие состоит именно в проведении границы, о котором я говорил с самого начала. Но это проведение границы между раскрытым смыслом и мнением представляет собой не открытие этой границы, предшествующей событию ее обнаружения, а творческий акт философа, который эту границу устанавливает. Все неприятности философии происходят от того, что философ с самого начала устанавливает эту границу вполне произвольно, но предлагает и внушает остальным, что вскрыл ее объективно. И это требование объективности является той иллюзией, которая порождает проблему. Философия стремится быть спонтанно убедительной, она стремится найти для знания самоочевидный базис. Но знание обладает собственной очевидностью: знание принадлежит традиции. Человек сталкивается со знанием прежде всего в форме традиции. Однако очевидность традиции не удовлетворяет философа. Для него традиция – это часть мира, что-то частное в нем. Поэтому философ полагает, что ему нужно обратиться к раскрытию мира в целом, и тогда, в частности, перед ним откроется смысл традиции. Вот почему философ всегда начинает с культуркритики. Для него традиции – это софизм, поскольку здесь часть претендует на господство над целым. Целое же для философа раскрывается в глубинах его собственной души, которой он соединен со всем человечеством. Для того, чтобы оно раскрылось, философ должен стремиться уйти от всего поверхностного, от всякого знания. Как учил Гуссерль, философ должен совершить акт эпохэ – акт воздержания от всяких суждений. Очищенное сознание философа – это чистое «ничто», благодаря достижению которого он может исчерпывающе взглянуть на мир, которые предстает ему как «все». Однако здесь мы легко видим корни всего философского заблуждения. «Я» и «мир» не являются антитезами. Между «я» и «миром» нет вообще никакого логического и тем более арифметического соотношения, такого, чтобы после вычитания «мира» из «всего» осталось «я», равное нулю. Или некоторый общий мир и мира «остаток», или синтез «я» и «мира» и т. д. Философ и мир как таковые просто несовместимы, они не более чем просто различны. Для того чтобы их сопоставить, требуется нечто третье, требуется некоторое описание, в рамках которого это сопоставление оказалось бы возможным. Возможность такого описания дает только традиция, против которой философ склонен восставать.
Иллюзию независимости философа от традиции порождает то обязательство, что традиций всегда много. Это многообразие и толкуется философией как то софистическое «многое», которому противостоит «единое» философии. Платоновская «идея», декартовская «мысль», ницшеанская «воля к власти», марксистское «отношение к средствам производства» – все это попытки найти единое во многом, прибегнув к термину, который лежит на границе между культурной традицией и повседневностью, так, чтобы можно было объяснить традицию из повседневности, а повседневности придать культурный статус.