Единственным исходом является бегство. Бегство и есть аутентичный творческий акт. Любое объяснение есть бегство, ускользание от мира значений, – бегство, которое на бегу творит новые смыслы, постоянно отличая их ото всех тех, которые могли бы убегание удержать и увлечь его в западню готового языка. Объясняющий живет в бегстве, на переходе, живет в духе. Каждому объясняющему знаком экстаз объяснения, как бы уносящий его за пределы земного «я», – экстаз, неизбежно сменяющийся похмельным раздражением при виде получившейся в результате «культуры» и сидящего посреди нее человека. В плодах умозрения нет истины, как и в плодах науки и искусства. Однако произведены эти плоды были духом, носящим конкретное имя собственное и устремленным за пределы всего земного, чье присутствие на земле (и бегство от нее) отмечено связкой «есть», свидетельствующей: он был. Творчество, тем самым, есть не спонтанное проявление скрытой для творца силы, но обдуманное движение прочь, имеющее целью внести в душу творца покой. Творческий акт как объяснение есть лишь доказательство того, что право на покой завоевано. Этим значение творчества, в сущности, и исчерпывается: ничего большего (но и меньшего) от него ждать не следует.
Итак, человеческий ум постоянно ищет объяснений и дает их. Возникает вопрос: где объяснение этому факту? Или, иначе говоря: разумен ли сам разум? Разумна ли сама потребность в разуме? Не висят ли любые объяснения, обоснования и определения над пропастью своей собственной необъясненности, необоснованности, неопределенности? Не является ли приведенное выше объяснение объяснения как стремления прочь к покою лишь дополнительным доказательством иррациональности рацио?
Эти вопросы порождают то, что можно назвать современным иррационализмом. Суть его не в том, что иррациональное предпочитается рациональному, но в том, что само рацио обнаруживает себя как слепая темная сила, навязывающая себя человеку безо всякого на то основания. Попытка же дать рацио такое основание, естественно, приводит к порочному кругу.
И все же: если современная мысль объясняет и определяет рацио (то есть разум) как иррациональное, то этим она остается в рамках уже проанализированной универсальной структуры, объясняется как помещение понятия (в данном случае понятия «иррациональное») там, где ему до того по преимуществу не было места (в данном случае в самой основе рацио), соответствующей модификации значения этого понятия (в данном случае путем отказа от оппозиции рациональное-иррациональное). В той же мере призыв к отказу от рацио, к прорыву в «бездну», которая за рацио открывается, возможен только на основании приведенного объяснения рационального и иррационального, которое, следовательно, рацио, понятого как собственно объяснение, вообще не преодолевает.
Если поставить теперь на более практическую основу вопрос: какая сила требует объяснений? – то во всяком случае ближайшим ответом будет: страх. Всякий человек должен постоянно объяснять свое поведение, потому что от него это требуется: иначе ему не прожить. Особенно это очевидно в современном обществе, в котором на все требуется разрешение, – а разрешение можно получить только в награду за удачное объяснение. В современной философской литературе много накопилось гипотез по поводу того, что делает объяснение приемлемым. Момент согласия искали в экзистенциальном решении, в единстве понимания, присущем носителям одного и того же языка и реализующемся в молчании, в социальном и сексуальном интересе и т. д. Не говоря уже о том, что все эти объяснения и сами поэтому проводят лишь к разногласиям, они игнорируют тот очевидный факт, что согласия вообще никогда не возникает, а люди если и престают спорить, то только от усталости или потому, что им нужно заняться другими делами, и поэтому соглашаются не тогда, когда внутренне удовлетворены, а тогда, когда выполнены некоторые формальные требования к приемлемому объяснению. Кстати, сами по себе вышеприведенные объяснения причин достигаемого согласия на деле служили лишь аргументами, чтобы его разрушить, ибо разоблачали всякое согласие как «идеологическое».