Связка «есть» в объяснении – объяснительная связка – таким образом, экстерриториальна. Она не принадлежит никакому языку, но обозначает собой место перехода из одного языка в другой. Она утверждает, что это место перехода есть. И что, следовательно, нельзя сказать, что его нет, и таким образом забыть о нем. Она фиксирует внесловесное бытие в Средневековье Логоса – как место порождения Логоса. Внесловесен же этот переход потому, что не может быть обозначен никаким понятием. В европейской традиции есть, впрочем, имя для того, что не имеет времени: дух. Итак, всякое объяснение есть порождение духа. Но не в том смысле, что «дух есть», а в том смысле, что невозможно найти объяснение объяснению, или, иначе говоря, построить «теорию объяснения», ибо любая такая теория есть не более чем еще одно объяснение. Объяснение есть чистая практика (что и понимается в европейской традиции под духом), так же как и лицемерие есть чистая практика, что приводит нас к проблеме «различения духов» и открывает тем самым перспективу осмысленного обсуждения духовной практики, выражающей себя в практике объяснительной.
Эта перспектива станет отчетливой, если вспомнить, что любое объяснение имеет автора, то есть наделено именем собственным. Философский дискурс, как и история искусства, фундаментальным образом членится на отдельные творческие, объяснительные акты. Это деление не является лишь эмпирическим. Напротив, оно конститутивно для философии и искусства. Вопрос о принадлежности того или иного текста к философии (то же относится и к искусству) определяется до того, как выясняется вопрос, каково «содержание» этого текста или какова его структура. Не существует и не может быть никаких критериев, по которым какой-либо текст мог быть «объективно» признан философским или нефилософским. В то же время такое признание не является и актом субъективного произвола. Автор идентифицируется как философ (или как художник) посредством объяснения (в том числе, скажем, и объяснения, в соответствии с которым единственным критерием идентификации провозглашается произвол). Тем самым центральным моментом для философствования является убедительная самоидентификация философствующего в качестве философа, после чего ему обычно предоставляется право беспрепятственно говорить, что ему вздумается.
Философствующий становится философом только через объяснительную самоидентификацию. Но это и означает, что автор в философской традиции есть не более, нежели имя собственное. Про философствующего нельзя даже сказать, что он «человек», ибо «человек» есть уже некое понятие, из которого можно вынести содержание продуцируемой философии, объяснив ее, скажем, как реализацию того, что человек «есть». Между тем на гипотезе, что философ (а также ученый или художник) – «человек», держатся все гуманитарные науки, полагающие, что, изучая «культуру», они изучают «человека», и наоборот. На деле же они оперируют лишь готовыми философскими конструктами, к самой философии даже не приближаясь. Более того, простодушно принимая самих себя за «людей», ученые-гуманитарии принимаются изучать самих себя и свои теории как «часть культуры», чем, конечно, тут же их губят, впадая в порочный круг.
Давая объяснение, объясняющий творит новый язык. Акт объяснения тождественен акту творчества. Новый язык не объясняет по-новому уже имеющийся мир (для этого достаточно и старого языка), но проектирует новый мир. Всякое объяснение есть технический проект и открывает дорогу технической реализации. Философ поселяется в созданном им мире, но, как было сказано, благодаря данному им объяснению в этот мир вскоре проникают другие. Напрасно в этом случае пытаться обрубить все связи насильственными мерами и авторитетом. Напрасно пытаться перестроить весь мир по своему проекту и уничтожить все остальные миры: обосновывающее объяснение все равно удержит их все в себе. Но главное: практика лицемерия – будучи духовным началом – все равно преодолеет любые внешние преграды и выживет философа из его собственного дома.