Наше мышление есть всегда мышление в присутствии другого. Но это не есть мышление «я». То, что «я» мыслю, есть лишь другое другого, но не «я» сам. Если мы воспринимаем другое как навязанное нам, то не потому, что мы обладаем индивидуальностью, а потому, что другое обладает индивидуальностью и навязывает себя в качестве универсального, не являясь таковым. Исходный пункт моего мышления – отсутствие «я», отсутствие «моей индивидуальности». Другие навязывают мне индивидуальность как место в их мире, которое я должен, по их мнению, занять. Все, что я хочу показать, – это ограниченность их притязаний. Все, чего я хочу добиться, – это уйти с того места, которое мне отвели. Я мыслю, чтобы не быть я. Даже если мое место в мире только постулируется, но не определяется, как это имеет место в постструктурализме, этот постулат унижает и оскорбляет меня. Я хочу быть никем, потому что быть кем-то означает быть для другого, а я хочу быть для себя. Это не означает, как в экзистенциализме, что я есть ничто, ибо такое определение есть все еще определение и поэтому оставляет человеку лишь выбор среди наличных возможностей, который в конце концов сводится к «аутентичному выбору» все той же своей индивидуальности, все того же тела. Я просто утверждаю, что меня нет, и сопротивляюсь попыткам доказать обратное.
Сопротивление это имеет неизбежно форму дистанцирования от чужого мнения, чужого мышления, чужого теоретизирования, которые стремятся снабдить меня индивидуальностью. Дистанцирование это в реальном пространстве дискурса, однако, в свою очередь приобретает форму теоретизирования: чтобы освободиться от другого и указать ему на его границы, я дистанцируюсь, дифференцируюсь от него и таким образом, разумеется, окончательно приобретаю в его глазах индивидуальность. Стремясь стать оригинальным в смысле радикального приближения к безличному истоку мышления, я становлюсь «оригинальной личностью» – еще более выраженной индивидуальностью, нежели моя индивидуальность как место в системе мышления другого. Но эта оригинальная индивидуальность есть, разумеется, лишь внешний эффект моего отказа от индивидуального, его побочный продукт.
Таким же побочным продуктом этого сопротивления индивидуализации является и пресловутая очевидность. Всякий разрыв с чужим, прошлым, внешним и т. д. является всегда разрывом с конкретным чужим, поэтому он и сам является конкретным, индивидуальным. Результатом такого разрыва в сфере мышления выступает новая теория, в сфере искусства – новый стиль и т. д. Но все это новое не есть результат «моей» индивидуальности, моего непосредственного отношения к действительности, но лишь внешних обстоятельств и стратегии, которой мне в этих обстоятельствах следует придерживаться, чтобы не быть собой. Переживание очевидности есть переживание освобождения из-под власти другого, освобождения от индивидуальности, от «я», которое символизирует эту власть, но ни в коем случае очевидность не есть то, что с непосредственностью «видно очам», когда «внешние» препятствия пали. То, что я провозглашаю как мое, не есть увиденное мною с очевидностью, но лишь – сконструированное как наилучшая машина для обороны от чужого. Без осознания этого невозможно, например, понимание нового искусства: художник-модернист, стремящийся «отбросить условности» прежнего искусства, не приобретает после этого непосредственной очевидности того, что затем представляет на своих работах, но лишь формулирует стратегию, демонстрирующую границы чужого стиля.
Преодоление чужого не есть однократный героический акт «обретения себя» как природно заданной индивидуальности в процессе внутреннего освобождения. Современное мышление не способно тематизировать то, что в истории философии выступает как радикальный скепсис или «философское эпохэ» (Гуссерль), так как рассматривает такой скепсис как собственное самоочевидное начало. Между тем речь идет не об одномоментном сбрасывании шор, после которого наступает счастливый процесс пассивного воспроизведения увиденного, а о постоянном конструировании себя, своей индивидуальности – если угодно, своего тела. Наше тело есть лишь побочный продукт нашего желания освободиться от тела.
После Хайдеггера принято обвинять метафизику в том, что она «забывает» о месте человека в бытии, о его телесности, конечности, смертности. Но такая критика сама забывает о том акте отказа от традиции, от чужого, который она некритически понимает как акт прямой конфронтации человека с бытием, со своей телесной судьбой. Тело, индивидуальность и место в бытии не заданы человеку изначально: они формируются в процессе дистанцирования от другого.
Философствование начинается с такого дистанцирования. Заканчиваться оно должно, по общему мнению, очевидным усмотрением истины. Если такого усмотрения нет, то и завершение философствования оказывается невозможным: мышление утрачивает, как кажется, свою границу. Но такая граница задана чужим: преодолев чужое, мышление успокаивается вплоть до новой конфронтации, когда оно снова активируется.