Только в рамках радикального отказа от любых представлений о миметическом, укорененном в самой жизни характере творчества можно поставить вопрос о его процессах, понятых как интер-логическое бессубъектное мышление. Творческий акт есть императив технической цивилизации Нового времени. Единство научной картины мира, в которой каждый наделен специфическим природным телом, естественно, потребовало завершения этой картины в «духовной сфере»: каждый должен «стать собой», произвести свое «историческое тело», столь же индивидуальное, сколь индивидуально его природное тело. При этом искомое историческое тело, так же как и природное, считалось предзаданным, подлежащим скорее обнаружению, нежели конструированию. Предпосылкой для такого обнаружения, так же как и для рационального описания мира, полагали акт тотального сомнения, отбрасывания всяких предрассудков, – акт этот, однако, не затрагивал уверенности в наличии предзаданного субъекта такого сомнения. Историческое тело творящего оказывалось как автором, так и результатом творческого процесса, расщеплялось на «предметный» уровень и метауровень, что и привело к неисчислимым, но однообразным парадоксам во всех методологиях гуманитарных наук.
Парадоксы эти исчезают, если отказаться от концепции индивидуальности как своего собственного творца. Отказ этот подсказывается и современным развитием наук о природе, не образующих более единой картины мира с отдельными идентифицируемыми индивидуальными телами – носителями определенных свойств.
В то же время отказ этот означает и отказ от главного императива современного технического мира – производства: вместо того, чтобы производить индивидуальность, теорию, стиль и т. д., мыслящий обращается к рефлексии по их поводу. Можно, разумеется, сказать, что таким образом он вновь становится супер-индивидуальным, эксцентричным, – и это будет верно. Но повторение исходного жеста означает здесь лишь отграничение от наличных представлений и в то же время элемент самого исследования: признание бессубъективности мышления означает также ликвидацию дистанции между самоанализом и анализом другого.
Говорить о творчестве в связи с проблемой индивидуальности необходимо, поскольку сама концепция индивидуальности возникла для объяснения необъяснимого многообразия всего созданного человеком. Если признать мир, в котором мы живем, единым, то это многообразие становится понятным только как отражение многообразия «индивидуальных точек зрения» на мир.
Между тем мы не располагаем никаким непосредственным доступом к миру помимо его многообразных описаний, и потому мы не можем ничего сказать о нем самом по себе: един ли он, существует ли он вообще и т. д. Собственно, мы не можем и утверждать, что описания мира отражают индивидуальность их создателей и носителей, к которой мы также не имеем непосредственного доступа. Описания мира, или логические системы, или языки, или «ментальности» и т. д., суть все, чем мы располагаем. Мы придерживаемся этих описаний не потому, что они описывают «истинный мир» или нашу индивидуальность, а потому, что придерживаться их тактически удобно или целесообразно (не только для конформистской адаптации, но и для противостояния среде). Решение в пользу того или иного описания является политическим, тактическим, житейски мотивированным актом. Констатация этого факта ни в коей мере не означает «нигилизма»: выбор тех или иных описаний диктуется обстоятельствами еще более, нежели «произволом», и служит признаком разумности выбирающего.