Специфика этих стратегий в том, что, будучи стратегиями дифференции, они сами оперируют не с различенным, с уже подчиненным системе оппозиций и дифференций, а с неразличенным. В этом смысле они порождают все те оппозиции, преодолением которых они являются. В этой изменившейся перспективе осмысленность не просто преодолевает оппозицию истинного и неистинного, а является истинным описанием «механизмов сознания», или «структуры языка»: дифференция между этими двумя прочтениями оказывается устанавливаемой чисто субъективно. Также и письмо оказывается не просто преодолением оппозиции осмысленное/абсурдное, а описанием «всего» как осмысленной структуры, как единого текста и т. д. Хайдеггер и Деррида сами выходят к пределу письма, когда начинают использовать «перечеркнутые крестом» знаки, которые одновременно есть распознаваемые элементы письма и «не видны» в нем, «нераспознаваемы». Стратегии индивидуации и есть также стратегии перечеркивания крестом, стратегии распятия.
Р. Р. S. Относительно нового и творческого имеется в основном два мнения. Первое из них полагает, что новое является результатом «выпендрежа», желания не походить на других, погони за модой, стремления к дешевой известности и коммерческому успеху. Это, так сказать, мнение толпы.
Второе мнение полагает, что новое рождается в результате проникновения в суть вещей, предугадывания будущего, воспоминания о прошлом, пророчества, экстаза и избранности творца. Легко было бы сказать, что это второе мнение есть мнение творцов, голос культуры. На деле это отнюдь не так. Такое мнение каждый творец имеет только о собственном творчестве. В отношении творчества других творцов он разделяет мнение толпы. Можно говорить поэтому, что «пошлая» теория творчества и глубокая теория всегда сосуществуют.
Глубокая теория рассматривает прошлое как частный случай по сравнению с новым. Так, если написано «дыр бул щыл», то можно сказать, что здесь «заумным языком» описывается высшая реальность, что здесь не описывается никакая реальность, а демонстрируется только чистый абсурд как таковой, что здесь вообще ничего не демонстрируется, а просто берется комбинация звуков и таким образом указывается на то, что каждое слово есть комбинация звуков, и т. д. Но в любом случае глубокая теория формулируется исходя из модели «вся прежняя поэзия плюс дыр бул щыл». Пошлая теория же возражает: зачем этот плюс – ведь дыр бул щыл есть просто глупость, надо о нем забыть. На это возражение у глубокой теории нет ответа. Глубокая теория трансцендентальна, она ставит вопрос о возможности дыр бул щыл. Но этот вопрос исходит из фактичности дыр бул щыл. А если дыр бул щыл просто запретить, а автора расстрелять – что тогда? Тогда надобность в глубокой теории автоматически отпадает. На нет и глубокой теории нет.
Отсюда видно, что трансцендентальное обоснование творчества – пустая претензия. Такое объяснение само есть результат новизны, творчества, различения – по отношению к пошлой теории и к альтернативным глубоким теориям. Поэтому любая глубокая теория также стоит под подозрением «выпендрежа» и следования за модой.
Отсюда вывод постмодерна: новое не имеет легитимации, новое надо запретить, надо пользоваться только старым. Эта позиция отличается от пошлой. С точки зрения постмодерна, аутентично новое оказывается изнутри повторением. Но это обстоятельство выясняется только «на глубине», только когда творец следует глубокой теории. Пошлая теория постмодерн не интересует. Он с ней не смешивается, а, напротив, иронизирует ее. Отсюда постмодерн сам воспринимается как выпендреж, как мода и желание дешевого успеха. Хайдеггер сначала отличает пошлость, или «man», от аутентичного «я», а затем аутентичность отличает «онтологической дифференцией» от скрытого бытия. Получается на деле две дифференции, а не одна. При этом о пошлой теории даже не вспоминается: «немой не умеет молчать». Но молчание говорящего остается для немого лишь пустой претензией, скрывающей, что ему «сказать нечего».
Деррида говорит, что и не хочет ничего сказать: речь идет лишь об отличии одного варианта шрифта от другого за пределами всех возможных их значений, о чистой дифференции. Но зачем мне тогда новый шрифт, если я ничего не хочу сказать? Зачем мне шрифт самого Деррида? Опять-таки как пример для глубокой трансценденталистской теории? В сущности, на этот вопрос можно дать только пошлый ответ: потому что хочется нового, хочется отличить его от старого, хочется выделиться.
Пошлая теория права. Создавая новое, новатор только еще глубже погружается во время, а не преодолевает его в вечности, в будущем, в трансцендентальном и т. д. Но и критики нового живут в новом времени и обманываются относительно своей устойчивости относительно него. После теории шрифта, после работы по деконструкции метафизики остается только пошлая теория – постскриптум.
Суицидов И. Взгляд зрителя на духовное в искусстве // 37. – Л., 1976. – № 2. – С. 15–31.
Глебов Б. Гегель и экзистенциальная философия // 37. – Л., 1976. – № 5. – С. 4–48.