Но именно тут и возникает проблема: насколько действительно остановка времени, неподвижность, спокойствие являются тождественными созерцанию. Если, как было показано выше, само время имеет источник во вневременном, то есть в различении старого и нового, то рассмотрение механизмов этого различения отнюдь не предполагает отмены времени, а, напротив, пребывание в чистом времени служит предпосылкой такому рассмотрению. В той мере, в которой мыслящий осуществляет стратегии индивидуации, самовоплощения, он также наблюдает и индивидуализацию другого, в том числе и вещей мира, – и наоборот. Проплывая в реке времени между берегами субъективной и объективной очевидности, мы созерцаем само движение в его неподвижности, при том что берега этих очевидностей движутся с заметной быстротой. Вопрос о том, гребем ли мы сами по этой реке или нас несет течение, является при этом нерелевантным, поскольку является чисто теоретическим, так сказать, береговым вопросом. Важно лишь то, что время не является единым течением, но возникает всякий раз, когда различение старого и нового происходит, останавливается, когда оно не происходит, течет вспять, когда оно меняется местами и т. д. При этом, поскольку такое различение всегда локально, время тоже всегда локально. Единство направления времени от рождения к смерти является иллюзией. Дифференциация всегда предполагает смерть, и кто противопоставляет себя потоку времени, тот дифференцирует себя максимально. Не мы рождаемся и умираем во времени, но мы производим время и вместе с ним наши рождение и смерть. И делаем это тем надежнее, чем больше стараемся избежать того и другого.
Или, если снова вернуться к тематике постмодернизма, постмодерная теория критикует сознание за его стремление к преодолению конечного, к выходу в универсальное, к постижению абсолюта. Деррида показывает, что это стремление является иллюзией, что оно также осуществляется в мире, что оно само живет движением дифференции, – короче, что оно не преодолевает индивидуальности мыслящего. Ответом на эту критику может быть только указание на то, что стремление к абсолюту на уровне сознания и есть дифференцирование на уровне бытия в мире в его самой радикальной форме: никто так не индивидуален, не дифференцирован в мире, как тот, кто стремится к абсолютному внеличному созерцанию. Только великий скромен, только герой знает свои границы, только созерцающий Бога аскетичен.
Навязывать герою, великому и святому, скромность нормального бытия в мире означает навязывать ему ложную скромность, за которой скрываются ложные претензии. Эти претензии состоят в стремлении сохранить мир от радикальной конечности, от апокалипсиса, от последнего созерцания – в стремлении продолжить беседу бесконечно, как призывает Деррида. За утверждением радикальной конечности скрывается, таким образом, страх перед ней и стремление ее избежать. Если последнее созерцание означает «только гибель мира», то задача состоит в том, чтобы не дать ему состояться, оттянуть его. Отсюда все экологические программы замедления прогресса, детехнизации техники, деморализации морали и т. д. Целью остается все тот же симулятор бессмертия, к которому традиционная метафизика стремилась своим «логофаллоцентрическим» путем.
Но ни человека, ни мир от конечности спасти нельзя. Или, точнее, это могло бы быть только делом Бога, но не человека. Поэтому только предельно радикальный проект сознания и воли, делающий его носителя наиболее индивидуальным, дифференцированным и конечным, делает его в то же время сродни миру и всем вещам в мире. Продолжение истории в бесконечность означает форму ее остановки, поскольку история движется только самопреодолением, только телосом. Поэтому постмодернизм и постисторичен. Но именно тем, что постмодернизм провозглашает свою постисторичность, он и оказывается в истории модернизма, поскольку все модернистские движения стремились в той или иной форме к остановке истории. И как все они, постмодернизм открывает не новую вечность, а демонстрирует свою собственную конечность.