Герой Достоевского томится желаниями. Герой Кьеркегора устал от них. Герой Достоевского раздражен истинами типа «дважды два – четыре», стоящими на его пути. Героя Кьеркегора они оставляют равнодушным. Он также хорошо видит, что они не могут обосновать мораль, но для него мораль достаточно обоснована его прежним разочарованием во всем остальном. Герой Достоевского одержим. Герой Кьеркегора вполне владеет собой. Кьеркегор, по его собственным словам, пишет только для тех, для кого утешение конечным уже невозможно. Он говорит далее, что не хочет еще более обременять тех, кто и так несчастлив. Оскорбление бедной девушки показалось бы ему, наверное, отвратительным своей преждевременной жестокостью. Мы видим здесь у Достоевского тему ницшеанской «генеалогии морали». Этап «этического», однако, достигается героем Кьеркегора в поисках истинной свободы, а не путем обмана и самообмана и потому доминирует над наслаждениями, разрешая критику себе только «сверху», а не «снизу».
Второй этап творчества и Достоевского, и Кьеркегора отмечен их главным открытием: мораль, опирающаяся на доводы рассудка, отнюдь не однозначно определяет, что человеку надлежит делать.
Для Кьеркегора периода «Страха и трепета» и смежных с ним работ становится очевидно, что выбор этики как подлинно свободного пути, совершенный в «Или-или», не устраняет окончательно сомнений и нерешительности. Общие законы морали (такие, какими они даны, скажем, в десяти заповедях и в Нагорной проповеди) оказываются трудноприложимыми к конкретным случаям жизни. Каждое такое применение требует их особого толкования. Однако, как говорит пословица, «закон что дышло…» На деле мерилом приемлемости той или иной интерпретации морального закона является ее совпадение с ходячим мнением, с принятой в данном обществе системой поведения. Но герой Кьеркегора не для того подавил бушевавшие в нем страсти и тягу к наслаждениям, чтобы отдать себя во власть чужих мнений, в которых он узнает скорее вялость, нерешительность и склонность к компромиссам, нежели подлинный моральный пафос. С позиций вновь обретенной им свободы он не видит причин подчиняться общепринятому – ведь в основе такого подчинения лежит акт свободной воли, но воли, коррумпированной посредственностью.
Где источник ходячей морали? В воле Бога, в проповеди Христа – ответ современной Кьеркегору цивилизации. Значит, надо обратиться непосредственно к слушанию Его воли, без посредничества морали, подменяющей Божественный закон соображениями жизненного удобства, слишком человеческими по своим истокам.
Кьеркегор вспоминает Авраама, готового убить своего сына, повинуясь воле Бога. Разве это убийство – не чудовищное попрание всякой морали?
Но Аврааму убийство вменилось в праведность. Новый герой Кьеркегора – «рыцарь веры» – верен только призыву Божьего зова. Благодаря этому постоянству он разрушителен для мира, в котором он действует, ибо мир исторически изменчив. То, что сегодня морально, то завтра – предосудительно. Но «рыцарь веры» не сообразуется с «духом времени» – он верует и потому верен. Все его действия абсолютно аморальны, и поэтому он ждет милости Бога, как ждал и дождался ее Авраам.
После «Записок из подполья» Достоевский приходит к сходным выводам. «Дважды два – четыре» более не представляется ему стоящим на пути реализации человеческих желаний. Напротив, он обнаруживает, что желания и соображения выгоды вертят разумными истинами как хотят. Что мораль, основанная на рассуждениях, двусмысленна. Что «доказать логически» моральное значение поступка невозможно. Героя Кьеркегора, уже при переходе на этап этического растерявшего все свои желания, при этом открытии охватывает паралич. У Достоевского желания торжествуют победу. Герой «Записок из подполья» был тем, кого Сартр назвал «человеком дурной веры» (l’homme de mauvaise foi). Такому человеку необходимо быть абсолютно убежденным в том, что именно есть добро и истина, для того чтобы не следовать им и тем обрести себе свободу. Это есть демонический и, что называется, декадентский тип человека. Но подобного рода свобода только тогда хороша, когда восстает против силы, против убедительного для всех только потому, что хочет утвердить себя. Раскольников же убивает не сильного, а слабого. «Принцип», который он убил, уже и так стал беззащитным.