Отметим попутно, что это замечание вполне можно отнести и к Достоевскому. Но мы сейчас, не отвлекаясь на сравнения, попробуем ответить на вопрос: почему все же современная Кьеркегору повседневность представляется ему избранным полем для религиозной жизни? Почему он не пытается перевести свое существование в какой-то иной план, вообще игнорируя всякие сопоставления с господствующей обыденностью? Ведь старый ответ – а именно, что современность есть высшая стадия развития христианства, доказывающая его истинно божественное происхождение, – Кьеркегором отвергается.
Так, Кьеркегор пишет о Христе: «…несомненно, конечно, что имя Его возвещено всему миру, но все ли в Него уверовали – не мне решать; несомненно также, что христианство пересоздало облик мира, победоносно проникнув во все условия и отношения жизни, настолько победоносно, что теперь все именуют себя христианами. Но что это доказывает? Самое большее, что Иисус Христос был великий человек, пожалуй, величайший из всех. Но чтобы Он был Бог – нет, такого заключения с Божьей помощью не вывести»[8]. Короче: «Из истории нельзя ничего узнать о Нем, как вообще нельзя узнать о Нем ничего. Он не хочет быть по-человечески судим по результатам своей жизни. Он был и хочет оставаться символом соблазна и предметом веры»[9]. И тем не менее вне истории и, самое главное, вне современности религиозный опыт невозможен. Мы можем чувствовать вину за свое существование, потому что она отдаляет нас от его цели, и не будучи христианами. Вина имманентна существованию. Вину знали и язычники. Но о грехе мы можем узнать только из истории, и только хранящая и передающая это знание современность может стать полем нашего религиозного опыта. «Абсолютный смысл христианства – современность Христа»[10].
Несомненно, что чувство современности Христу было в высшей степени свойственно и Достоевскому. Мы видели, что, разочаровавшись в официальной морали, основанной на компромиссе со злом, Достоевский обратился к Христу беззащитному, то есть к Христу до официальной победы христианства. Это и есть современность Христу. Однако совпадает ли ее понимание у Достоевского и Кьеркегора? Кажется, что да, когда мы читаем в «Легенде о Великом Инквизиторе»: «Вместо того, чтоб овладеть людскою свободой, Ты умножил ее и обременил ее мучениями душевное царство человека вовеки»[11]. Великий Инквизитор страшится Христа, чье одно только появление разрушит века обмана и господства дьявола, скрывшегося под охраной Христова имени. Это появление Христа «не в славе небесной» и знаменует новое чувство современности Ему. Но уже в самом начале «Легенды» мы находим слова, которые выдают коренное различие между Достоевским и Кьеркегором в их новом понимании христианства. «Он появится тихо, незаметно, и вот все – странно это – узнают Его… Народ непобедимою силой стремится к Нему, окружает Его, нарастает вокруг Него, следует за Ним»[12].
Действительно, это очень странно. Вот что, с другой стороны, пишет об этом же предмете Кьеркегор: «Есть Один, который Сам ищет нуждающихся в помощи. Сам ходит и зовет, почти молит: ко Мне… Но вместо толпы стремящихся к Нему мы видим толпу убегающих от Него, хотя Его помощь не сопряжена ни с какими условиями и совершенно необременительна… И если судить по результату о том, что было сказано, то, скорее, пришлось бы заключить, что призыв гласит: “Прочь, прочь, несчастные”, а не “Ко Мне”»[13]. Как видим, совершенно иная картина. Кьеркегор полагает, что причина всеобщего бегства не в призыве, а в самом Призывающем. Проповедующий Христос проповедует в унижении – и в унижении, лишенном всякой красивости. Он водится с проститутками и мошенниками, Его обещания ненадежны, а Его речи – кощунственны. Человек должен лишиться всякой надежды, чтобы обратиться за помощью к такому непривлекательному человеку, заявляющему, что Он – Бог. И поэтому: «…лишь сознание греховности своей может, если смею так выразиться, силой гнать к этому ужасу»[14]. Христианство, узнающее Христа в лицо, Кьеркегор называет «детским христианством». Непосредственно узнаваемая фигура – фигура мифологическая, языческая, но никак не подлинно религиозная: «Благородный облик Христа – верный признак язычества».