Грех против понимания совершается, с точки зрения философии, тогда, когда слово изымается из языка, из его целостности, внутри которой оно только и может «верно» пониматься, и помещается в искусственную, сконструированную среду, в необязательную, «праздную» перспективу. Такое искусственное конструирование совершается человеком, отпавшим от «верного» понимания, даруемого самим языком. Человеком, забывшим о своей конечности, возомнившим себя демиургом мира и живущим химерами. Человеком, забывшим, что не он создал язык, но язык создал его и те изначальные смыслы, которыми он превратно оперирует. Происходит забвение языка. Или, что то же самое, бытия. Наступает господство метафизики с ее нигилизмом и сменяющимися стилями мышления, все более и более усугубляющими грех забвения языка. Такова позиция Хайдеггера. Такова, по существу, и позиция Витгенштейна.
Философия становится делом добродетели. Основание делается безосновным, но вновь обретается в душевной стойкости самого философа. То есть никакое основание вне самого философа не отделяет порядок и понимание от хаоса и произвола. Решение философа способно, однако, не провести границу, но удержать ее.
Безграничные возможности, открываемые человеческой изобретательностью и игрой воображения, раскрывают «пространство ничто», или меон. Наше воображение способно представить нам ситуации, контексты и интерпретации, способные дискредитировать любую мысль, представляющуюся нам истинной, и, наоборот, сделать истинной мысль, представляющуюся нам ложной. То же относится и к нравственности, и к оценке прекрасного.
Сознание каждого человека тем самым представляется погруженным в ничто, в меон. Сознание философа не составляет исключения. Однако в то время как большинство людей не замечают своей погруженности в меон, философ знает о ней и отвечает на это знание специфическим состоянием души – страданием.
Европейская философия началась с Сократа. Его максима «Я знаю, что ничего не знаю» есть свидетельство погружения души философа в меон. В сократических диалогах демонстрируются границы каждой мысли, претендующей на истинность. Путем игры воображения Сократ принуждает собеседников отказать любому мнению в праве на всеобщность. Многообразие наличных мнений укореняется в ничто – в меонической свободе философа. В то же время это многообразие обнаруживает наличие некоего целого: языка повседневности. Сократ демонстрирует своим собеседникам, что их дефиниции истины, добра, великодушия, поэзии и т. д. выводят их за пределы установившегося и интуитивно ими принимаемого употребления этих понятий в том всеобщем языке повседневности, внутри которого эти дефиниции даются и внутри которого их речи только и могут быть понятны. Тем самым за пределами частного мнения, претендующего на всеобщность, утверждается подлинная всеобщность, в свете которой эти частные мнения только и могут быть поняты, но которая сама конституируется только благодаря признанию истинности этих мнений в определенных границах. Платоновские идеи и есть результат гипостазирования этих исходных пониманий, образующих и организующих язык в его целом (Логос).
Погруженная в меон душа философа испытывает страдание и готовится к смерти. В чем природа этого страдания? В том, что нет критерия для обуздания способности воображения. Интересы, страсти и вообще человеческая ограниченность философа уводят его от созерцания идей к воображению, центром которого становится его собственная субъективность.
Отсюда возникает требование добродетели как следования всеобщим нравам, как принятия традиции, как противостояния «порче нравов». То есть как охранение языка в его единстве и артикулированности смысла. Здесь страдание и тяготение к миру идей не следует путать с внутримирским страданием и внутримирским эросом. Философия как «приготовление к смерти» есть душевная тренировка, позволяющая видеть целое языка, целое смысла извне, как бы с той стороны смерти, из потустороннего мира.
Все дальнейшее развитие европейской философии сохраняет исходную структуру сократических диалогов, то затемняя ее, то вновь проясняя. Так, Декарт воскрешает философское незнание, Кант – категорический императив добродетели, обращенной ко всеобщности и базирующейся на страдании, имеющем не феноменальную, но ноуменальную природу. Хайдеггер противопоставляет бытие-к-смерти, которому открывается сущее-в-целом, бытию-в-повседневности, от которого сущее-в-целом скрыто. Бытие-к-смерти он основывает на отчаянии, не имеющем ничего общего с обычными проявлениями душевной жизни.