Почему переформулировать произведение искусства означает его разрушить? Потому что в произведении искусства все его элементы имеют смысл только в отношении к целому. И это не есть просто свойство произведения искусства. Скорее, это его определение. Если мы теперь зададимся вопросом, какой смысл имеют элементы в произведении искусства, то есть каково их отношение к целому, то по мере того, как мы будем пытаться ответить на этот вопрос, у нас будет возникать искушение заменить один элемент другим возможным элементом, предоставляемым нам языком. То есть, предположив, что данный элемент выполняет ту или иную роль, мы склонны были бы найти эквивалентный ему элемент и заменить его им или даже найти некоторый лучший элемент (лучшее выражение). Однако несомненно образовалось бы отличие у этого нового произведения искусства от старого. Найденное различие заставило бы нас вникнуть более глубоко в функцию, выполняемую исследуемым элементом, и понять, почему и в чем именно он выполняет «правильно» свою роль, и тем самым уточнить наше представление об этой роли, на основании которого мы ранее выбирали новый эквивалентный или даже лучший элемент.
Тем самым, анализируя произведение искусства как некоторую совокупность орудий, направленных на достижение цели, как «технэ», как орудийную работу для построения целого, мы воздерживаемся от критики. Наше мнение о том, что данное орудие могло бы быть заменено эквивалентным или лучшим, свидетельствует для нас не об ущербности или неадекватности разбираемого произведения, а о неадекватности нашего понимания. «Произведение искусства следует судить по его собственным законам». Эта максима современной критики означает, что при рассмотрении любого произведения искусства мы исходим из презумпции идеального соответствия его частей целому.
То же относится, как уже говорилось, и к нашей эмоциональной реакции на произведение искусства. Мы стремимся найти такое верное его понимание, при котором наша эмоциональная реакция была бы положительна.
Такой подход к орудийности при рассмотрении произведений искусства резко контрастирует с нашим отношением к орудийности в повседневной жизни. Ибо мы стремимся, скорее, к тому, чтобы улучшить орудия, которыми мы пользуемся, и приспособить их к желаемому нами практическому и эмоциональному результату. При этом мы пользуемся нашими представлениями об эквивалентном и лучшем.
В особенности это относится к нашему употреблению языка как орудия для передачи истинного знания. Мы оцениваем критически получаемые нами сообщения о событиях, описания, научную информацию и т. д. Мы постоянно ищем таких уточнений и разъяснений, которые передали бы сообщаемое нами с большей точностью и полнотой. При этом мы постоянно имеем в виду некоторые эквивалентности (в виде перефразировок, сохраняющих истинность) и некоторые возможные двусмысленности и неясности, которые мы устраняем дополнительными разъяснениями.
Именно такому повседневному пониманию орудийности в повседневной жизни и, в частности, орудийности повседневного языка противопоставляет себя философское понимание.
Философский анализ обращен не к «улучшению» орудий, а к более глубокому пониманию их «орудийности». Но что означает орудийность орудия вне исполняемой им цели? О чем здесь может идти речь? Речь здесь идет, скорее, об орудийном характере самого человеческого существования в повседневности, о предопределенности человеческого существования в определенных границах и о предопределенности его судьбы в этих границах. Так, задавая вопрос о смысле сущего как вопрос о его орудийности, Хайдеггер определяет смысл человеческого существования через его прекращение, через смерть. Человеческая жизнь есть орудие для смерти.
Философское постижение орудийности орудия очерчивает пространство его надежного применения. В этом смысле философское постижение может служить основой для позитивных норм, морали и вкуса. В то время как человеческая изобретательность стремится «улучшить» орудие, сделав его более «надежным» и «пригодным» для определенной практической цели, философия ищет иной «пригодности» и «надежности», а именно: отчетливого представления о том, какова сфера «надежности» и «пригодности» этого орудия в целостности повседневного существования.
«Надежность в отношении цели» философия видит как нечто обманчивое. Ибо модификация или замена орудия в одном каком-то отношении приводит к модификации его «скрытой» орудийности и непредсказуемым последствиям в других отношениях. Такая замена и модификация оказывается «праздной» и «иллюзорной», ибо, ища большей надежности и пригодности, лишь утрачивает ее, ничего, по существу, не приобретая взамен. Ибо следует прожить несколько жизней в этой новой орудийности, чтобы выявилась ее подлинная сфера надежности – предопределение, которое она сообщает человеческому существованию. «Сова мудрости вылетает в сумерках». Философия говорит о предпосылках и началах и именно поэтому всегда запаздывает.