Пауза. Глубокая. Звенящая. Диана представила лицо Даши — бледное, губы, сжатые в тонкую белую ниточку, глаза, полные либо гнева («Как она смеет?!»), либо… стыда?
Она стояла секунду, держа мертвый телефон у уха, слушая эти гудки, как погребальный звон. Потом, с резким, почти яростным движением, швырнула его на диван. Аппарат глухо стукнулся о мягкую, потертую обивку, подпрыгнул и замер рядом со свёртком в грубой крафтовой бумаге. Она узнала его мгновенно. Сердце сжалось еще болезненнее. Открытка. Та самая, дурацкая, с самодельным бантом из ленточек, которую Даша вручила ей ровно год назад на день рождения, под хохот их тогда еще общей компании. Диана развернула ее тогда, краснея от внимания, чувствуя тепло дружбы. На лицевой стороне — они обе на пражском рынке, в тех самых смешных, нелепых соломенных шляпах с перьями, купленных за бесценок. У обеих — лица, сияющие от счастья и дурачества. А внутри — размашистый, энергичный Дашин почерк: «Дорогая Дик! До ста лет вместе! ❤️ И никуда ты от меня не денешься!» И ниже — нарисованная смешная рожица в очках и с торчащими в разные стороны косичками — карикатура на саму Дашу. Тогда это вызвало умиление, слезы смеха и еще один тост «за вечность». Теперь рожица смотрела на нее из полумрака дивана, ее нарисованная улыбка казалась кривой, вымученной гримасой. «До ста лет…» — эхом, издевательски, отозвалось в опустошенной голове.
Время сжималось, как удавка. Диана подошла к чемодану, к этому синему символу бегства, стоящему у двери. Присела на корточки, ощущая жесткий ворс ковра под коленями — ковра, на котором они валялись, смотря сериалы. Потянула молнию. Замок расстегнулся с громким, резким, почти вульгарным звуком «ррррраз!», нарушая гнетущую тишину. Внутри, аккуратно сложенное, лежало то самое: не вещи, а осколки погибшей планеты «Дружба».
Потрепанный блокнот в кожаном переплете — «Книга Великих Планов». Артефакт умерших надежд.
Пара старых свитеров — один серый, мешковатый (ее), второй — цвета бургунди, с вытянутыми манжетами (Дашин). Они часто менялись, когда одной было холодно на их ночных вылазках. «Держи, ты же мерзлячка!» — «Сам мерзляк!». Теперь они лежали вместе, скрученные, как саван для чего-то теплого и живого, что умерло.
Ножницы — большие, с тупыми концами, но острые лезвия. Те самые, которыми они когда-то резали старые джинсы для их «бизнеса», превращая поношенное в «дизайнерский винтаж». На металле у рукоятки все еще виднелись микроскопические, въевшиеся брызги той самой синей краски из гаража. Краски «на века».
И на самом дне, заваленная вещами, маячила небольшая коробка конфет «Мишка на севере» в помятой, но узнаваемой синей упаковке. Даша привезла их год назад после поездки к бабушке в Архангельск. «Держи, северный талисман! — улыбнулась она тогда, ее щеки розовые от мороза. — На удачу. Особенно если вдруг решишься на что-то безумное. Вроде переезда в Норвегию!» Тогда это было просто шуткой, теплой и смешной. Теперь коробка лежала на дне чемодана, как злая, циничная насмешка судьбы.
Диана взяла коробку в руки. Шуршащая целлофановая обертка, знакомый, немного наивный силуэт медведя с удочкой. Она не открывала ее. Просто держала. Холодную. Безжизненную.
— Удачи тебе, — пробормотала она тихо, почти беззвучно, глядя на коробку. Слова были адресованы не конфетам, и даже не Даше, чей образ снова всплыл — смеющаяся, с розовыми щеками. Они были адресованы себе. Или миру. Или этой абсурдной идее «удачи». — Найди новых потерянных девочек. Или пусть они найдут тебя. Найди тех, кто не будет напоминать тебе о десяти годах твоей жизни, ставших неудобным грузом. — Она захлопнула чемодан с решительным, финальным щелчком замка. Звук поставил жирную, подчеркнутую точку.