Рапунцель без башни полностью

Выходя из музея, она почувствовала не просветление, а глубокую усталость — не только физическую, но и душевную. День был насыщен впечатлениями, но они не закрыли рану, а лишь прикоснулись к ней разными гранями: суровость крепости, легкая прохлада набережной, бездонная глубина ибсеновских вопросов.

Она шла по вечерним улицам Осло к своему временному жилью (скромный апарт-отель недалеко от центра). Фонари уже зажглись, отражаясь в лужах на темном асфальте. Город окрашивался в синие и золотые тона. Она купила простой ужин в супермаркете: хлеб, сыр, яблоко. Функционально.

В маленькой комнатке, разложив еду, она наконец открыла чемодан. Достала блокнот "Планов до 25". Полистала страницы с пыльными мечтами о Тайланде, Париже, Праге. Потом достала серый свитер. Он все еще пах Дашей — ее духами, смешанными с дымом и воспоминаниями. Диана прижала свитер к лицу, закрыв глаза. Боль вернулась, острая и знакомая. Но сегодняшний день в Осло добавил к ней новые слои: стойкость камней Акерсхуса, дыхание жизни на Акер Брюгге, мудрую беспощадность вопросов Ибсена.

Она искала вдохновение для жизни. Не яркую вспышку озарения, не готовый рецепт счастья, выпавший из брошюры туристической достопримечательности. Она искала искру, которая зажгла бы внутри нее что-то помимо этой ноющей пустоты, помимо тени Даши, помимо стыда за свое бегство и горечи от преданного «навечно». Она жаждала топлива для движения вперед, когда каждое утро казалось неподъемной горой, а будущее — белесой мглой норвежского тумана.

Она не нашла его готовым. Ни в суровых камнях Акерсхуса, выдержавших века осад, но молчавших о том, как восстанавливать разрушенное изнутри. Ни в сверкающем стекле и жизнерадостном гуле Акер Брюгге, где ее радость чужих лиц резала, как нож, напоминая о своей утраченной легкости. Ни даже в тишине кабинета Ибсена, где мастер лишь беспощадно вскрывал язвы человеческой души, но не предлагал пластыря. Никакого готового «инструктажа по выживанию после крушения дружбы». Никакого волшебного пенделя в спину. Осло не вручил ей ключ от счастья на серебряном подносе.

Но она нашла материал. Сырье. Необработанные, грубые, но реальные куски чего-то, из чего, возможно, получится построить хоть шаткий мостик через пропасть своего горя.

Камни. Не просто гранит крепостных стен. Ощущение. Осязаемое доказательство времени, испытаний и стойкости. Камни Акерсхуса были холодными, шершавыми, неровными под ладонью. Они помнили удары таранов, грохот пушек, крики осажденных. Они были изранены, покрыты шрамами выщерблин и мхом забвения. Но они стояли. Они не рассыпались в прах. В них была глухая, немыслящая, но невероятная сила сопротивления. Сила просто быть, несмотря ни на что. Диана прикоснулась к этим камням, и в ее собственной разбитости что-то неуловимое отозвалось — не надеждой, а признанием: Я тоже могу просто стоять. Дышать. Существовать. Как эти камни. Пока.

Воду. Залив Пипервика у подножия крепости, темные, холодные волны Акер Брюгге, отражение неба в их непостоянной глади. Ощущение. Текучести. Непостоянства. Вода не держала форму. Она принимала очертания берегов, обтекая их. Она могла быть зеркально спокойной или вздыматься пенными гребнями под порывом ветра. Она несла в себе жизнь (чайки, рыбы, яхты) и безразлично поглощала все, что в нее попадало. Диана смотрела на воду, и в ней рождалась метафора времени. Боль сейчас казалась всепоглощающим океаном. Но вода напоминала: Ничто не вечно. Ни боль, ни радость. Все течет. Все меняется. Сегодняшний шторм — завтра рябь. Сегодняшняя горечь — завтра лишь привкус на языке памяти. Нужно позволить себе течь, как этой воде, принимать форму нового берега — Осло. Это не означало забыть. Это означало не дать боли окаменеть и похоронить себя заживо.